Я заметила это на мамином дне рождения.
Они сидели рядом — Сергей и мама. Говорили о чём-то, смеялись. Не громко, не напоказ. Просто так, как смеются люди, которым хорошо вдвоём. Мама что-то рассказывала, он наклонился ближе — слушал. По-настоящему. Не так, как слушал меня, когда я говорила о работе или о Петровых с третьего этажа.
Я стояла у окна с бокалом и смотрела на них.
Что-то шевельнулось внутри. Неприятное. Стыдное.
Я ревновала мать к собственному мужу.
Десять лет я боялась именно этого. С самого детства знала: мама красивее. Умнее. Интереснее. Люди тянутся к ней — она из тех, рядом с кем становишься лучше, только потому что она обращает на тебя внимание. Я всегда была «дочка Натальи Витальевны» — немного в тени, немного сбоку.
Когда познакомила их с Сергеем, сказала себе: не выдумывай. Взрослые люди. Нормальное общение.
Нормальное — да. Только вот за десять лет они стали ближе друг к другу, чем я к любому из них.
Я убеждала себя, что это хорошо. Что семья — это когда все друг другу близки. Что ревновать собственную мать к мужу — это патология, и мне стыдно даже думать об этом.
Три раза за последний год я замечала что-то. Не что-то конкретное — просто ощущение. Он оживал в её присутствии. Не со мной.
Но тогда я ещё думала: это моя ревность. Моя проблема. Надо работать над собой.
Оказалось — работать надо было над другим.
Это был обычный вторник в начале ноября.
Мама позвонила в половину восьмого вечера — я ещё не успела снять куртку. Сергей был дома, сидел на кухне с телефоном. Я ответила на звонок в прихожей, прислонившись к стене.
— Машенька, привет. Сергей дома? — спросила мама.
— Да, — сказала я. — А что?
— Ничего, просто. Он мне вчера обещал скинуть ссылку на тот сериал — не скинул ещё.
Я зашла на кухню. Сергей поднял глаза.
— Мама спрашивает про сериал.
— А, да, — он кивнул и потянулся к телефону. — Уже скидываю.
Через минуту из прихожей донёсся мамин голос — она перезвонила ему напрямую. Я стояла у плиты и слышала, как он смеётся. Тихо, добродушно. Разговор длился минут пятнадцать.
Пятнадцать минут. Я ужин за это время не успела поставить.
Потом он вернулся на кухню, сел, снова взял телефон.
— Что за сериал? — спросила я.
— Норвежский какой-то. Она давно искала.
— Ты раньше говорил, что норвежские сериалы — тоска.
Он пожал плечами.
— Ну, ей нравится. Чего жалеть ссылку.
Я поставила чайник. Смотрела на него и думала: он не виноват. Она не виновата. Просто так получилось. Просто совпало. Просто у них одинаковый вкус на кино.
Просто. Просто. Просто.
Я повторяла это слово себе весь вечер.
Через две недели мама приехала на ужин.
Она привезла пирог — открытый, с яблоками, такой, как умеет только она. Поставила на стол, обняла меня, потом Сергея. Я накрывала на стол, они устроились на кухне и начали разговаривать.
Я слушала из комнаты, пока искала скатерть в шкафу.
— Ты дочитал? — спросила мама.
— Дочитал. Последняя часть слабее, но в целом — да, стоило.
— А я говорила. Он вообще так пишет — начало всегда сильнее финала.
— Точно. Ещё у него эта привычка объяснять то, что и так понятно. Раздражает.
— Ужасно раздражает, — засмеялась мама. — Но я всё равно читаю всё.
Я держала скатерть в руках и стояла посреди комнаты.
Они говорили о книге, которую я не читала. О которой я вообще не слышала. Сергей не говорил мне, что читает. Мама не говорила мне, что советовала ему что-то.
У них был общий список книг. У них были общие разговоры о писателях, о сериалах, о чём-то ещё — что происходило где-то без меня.
Я зашла на кухню, расстелила скатерть.
— Что за книга?
— Мураками, — ответил Сергей. — Мама посоветовала.
— Ты читаешь Мураками?
— Уже дочитал.
Я поставила тарелки. Вилки. Стаканы. Наталья Витальевна рассказывала что-то про следующую книгу — он кивал, уточнял.
Я думала: может, это и хорошо. Может, это и есть семья — когда у людей есть своё. Может, я просто собственница. Ревнивая дочка, которая не может поделиться мамой даже с мужем.
Но потом я поймала момент.
Мама что-то сказала — я не успела разобрать. Сергей посмотрел на неё. Улыбнулся. Не мне — ей. Тем особенным способом, каким смотрят на человека, с которым по-настоящему хорошо.
Я видела эту улыбку. Знала её.
Просто давно не видела направленной в свою сторону.
После ужина мама помогла убрать со стола. Сергей вышел покурить — он бросил три года назад, но иногда выходил «просто постоять». Мама вымыла руки, обняла меня.
— Ты хорошо выглядишь, — сказала она.
— Устала просто, — ответила я.
— Сережа хороший человек, — добавила она тихо. — Ты знаешь.
— Знаю.
Она ушла. Я стояла у окна и смотрела, как она идёт к машине. Сергей стоял внизу — они о чём-то говорили ещё минут пять. Он помахал ей рукой.
Мне — не помахал. Не посмотрел наверх.
Может, не знал, что я смотрю.
Может, знал.
Я подумала: всё это время я ревновала не к тому. Думала — мой страх в том, что мама заберёт его внимание. А на самом деле его внимание давно уже было не у меня.
Он не изменял. Ничего такого не было.
Просто рядом со мной ему было скучно. А рядом с ней — нет.
Это была правда. Простая. Некрасивая.
Разговор случился в субботу.
Я не планировала. Просто утром проснулась, лежала и смотрела в потолок. Сергей спал рядом. Дышал ровно. Лицо спокойное, закрытое.
Я смотрела на него и думала: я не знаю этого человека.
Не с этого года. Давно.
Он проснулся около девяти. Пошёл на кухню, поставил кофе. Я вышла следом.
За окном шёл снег. Первый в этом году — мелкий, неуверенный. Во дворе никого не было.
Тихо. Слишком тихо для субботы.
Я села напротив него.
— Тебе со мной интересно?
Он поднял голову. Посмотрел удивлённо.
— Что?
— Тебе со мной интересно, — повторила я. — Или нет?
Он поставил кружку на стол. Не ответил сразу.
За окном проехала машина. Снег налипал на стекло — маленькие мокрые звёздочки. Я смотрела на них и ждала.
Он молчал. Это был ответ.
— Маша, — начал он.
— Не надо.
— Послушай, это не то что ты думаешь.
— А что я думаю?
Он встал. Подошёл к окну. Стоял спиной ко мне.
Я смотрела на его плечи. На то, как он держит кружку. Руки чуть напряжены. Знакомый жест — когда не знает, что сказать.
Почему-то я подумала о том, что эта кружка — его любимая. Синяя, с отколотым краем. Я хотела выбросить её ещё год назад. Он сказал: не надо. Я оставила.
Мелочь. Совсем мелочь.
— Мне с ней легче, — сказал он наконец. Тихо. Не оборачиваясь.
— Я знаю.
— Это не значит…
— Я знаю, — повторила я.
Он обернулся. Посмотрел на меня.
— Что ты хочешь?
Я думала, что скажу: хочу чтобы ты выбрал. Мама или я. Хочу ультиматум, скандал, ясность.
Но я не сказала этого. Потому что поняла вдруг: дело не в маме. Дело не в нём. Дело в том, что я десять лет ревновала к чужому, вместо того чтобы спросить о своём.
— Я хочу знать, — сказала я, — когда ты перестал хотеть быть рядом со мной.
Он не ответил.
Снег шёл. Кофе остывал. Кружка с отколотым краем стояла на столе.
Я ушла в тот же день.
Не к маме. Мне было важно — не к маме. Позвонила подруге Оле, она дала ключи от своей дачи в Подмосковье — пустой, холодной, с печкой, которую я не умела топить.
Я топила два часа. Потом сидела у огня и думала.
Не о Сергее. Не о маме. О себе.
Десять лет я боялась, что буду хуже матери в чужих глазах. Десять лет следила не за тем, что происходило рядом — за тем, что думают люди. Ревновала к улыбкам, к разговорам, к книжным спискам.
А надо было просто спросить раньше. Просто — когда тебе со мной интересно?
Сергей написал вечером.
Маш, нам надо поговорить нормально.
Я не собираюсь никуда уходить.
Приедь.
Я прочитала. Отложила телефон.
За окном был лес. Снег лежал на ветках — тяжёлый, настоящий. Тихо.
Я не знала, что будет дальше. Не знала, поедем ли мы к психологу, разъедемся или как-то сложится. Не знала, позвоню ли маме сегодня или через месяц.
Знала одно: я больше не хочу ревновать к чужому. Устала бояться, что рядом со мной — хуже.
Может, и хуже. Может, нет. Но это уже мой вопрос — не их.
Печка гудела. Снег шёл. Я наконец сидела в тишине и не искала в ней угрозу.
Правильно ли я сделала? Не знаю. Но по-другому не могла.
Как вы думаете: она ревновала зря — или чувствовала что-то настоящее, просто называла не так?
