Три дня назад я была живой матерью.
Теперь — покойницей. По крайней мере, так Маша объяснила своему Антону, почему на свадьбе не будет моей стороны. Мама умерла, когда мне было десять. Рак. Я её почти не помню.
Десять лет. Она отсчитала мне десять лет жизни — и закопала.
Я узнала случайно. Позвонила Катя, Машина подруга ещё со школы. Перепутала, наверное, или не знала что звонит мне. Сказала радостно: «Валентина Сергеевна, вы же знаете, что завтра девичник?» Потом запнулась. Потом — долгая пауза. Потом тихо: «Ой. Простите. Я, наверное, не туда.»
Я спросила напрямую.
Катя молчала секунд десять. Потом сказала то, от чего у меня перестали слушаться руки.
Антон не знает, что я существую. Маша сказала ему, что мама умерла давно. Что выросла сиротой. Что родственников нет никаких.
Я положила трубку. Села на табуретку у плиты. На конфорке грелся чайник — я как раз собиралась пить чай. Чайник закипел и щёлкнул. Я не встала.
Сидела и думала: значит, меня нет.
Мне пятьдесят четыре года. Я подняла её одна. Николай ушёл когда Маше было два года — ушёл к женщине с квартирой и без ребёнка, всё просто. Я работала в школе и по вечерам брала машинопись на дом — сначала печатала на машинке, потом научилась на компьютере. Откладывала ей на репетиторов, на кружки, на поездку в Москву когда поступила. Радовалась, что поступила. Плакала в ванной, что уедет.
Уехала.
Звонила сначала часто, потом реже, потом по праздникам. На мой день рождения в прошлом году прислала голосовое сообщение — сорок секунд, я их наизусть помню. Антон появился два года назад. Я его не видела. Фотографию видела одну — Маша прислала сама, написала «познакомились». Я ответила: «Красивый. Расскажи про него.» Она не рассказала.
Я думала — стесняется. Торопиться не хочет. Молодые сейчас такие.
Оказалось — другое.
* * *
Маша приехала в Тулу за месяц до свадьбы. Одна, без Антона. Сказала — соскучилась. Я накрыла стол, сварила борщ, купила её любимое — пирожные из кондитерской на Советской.
Она сидела напротив и рассказывала про Москву. Про работу в агентстве, про квартиру которую они сняли с Антоном, про то что хочет поменять стрижку. Я слушала и думала — вот она, моя. Приехала.
За борщом она сказала: «Мам, ты не обидишься — мы решили свадьбу маленькую сделать. Только его родня и близкие друзья. Ты же понимаешь.» Я сказала — понимаю. Не обижусь.
Она уехала на следующий день. Я вымыла посуду. Выбросила остатки борща — не доели. Убрала со стола вазочку с пирожными, одно осталось нетронутым.
Я думала — обидно, конечно. Но её жизнь. Пусть.
Через месяц позвонила Катя.
* * *
Я позвонила Маше через час после разговора с Катей. Руки немного тряслись — набирала номер дважды, с первого раза промахнулась.
Маша взяла трубку быстро.
— Мам, привет, я сейчас на работе, всё хорошо?
Голос лёгкий. Обычный. Как будто ничего нет.
— Всё хорошо, — сказала я. — Мне Катя звонила.
Пауза. Совсем короткая — секунды две. Но я её услышала.
— Зачем она тебе звонила?
— Перепутала, наверное. Маша, я хочу спросить напрямую.
— Мам, я правда на работе—
— Антон знает, что я живая?
Тишина. Уже не секунды — дольше. Я слышала фоновые звуки — офис, чьи-то голоса вдалеке, какой-то принтер.
— Маша.
— Ну… — выдохнула она. — Ну, мам. Ты не понимаешь. У него семья очень… они другие. Его мать — она такая правильная вся из себя. Папа юрист. Они думают, что я из Москвы, что…
— Что твоя мать умерла.
— Я не так это имела в виду—
— Как ты это имела в виду?
Снова молчание. Я стояла у окна на кухне. На улице тётка из соседнего подъезда выгуливала рыжую собаку — каждый день в одно время, я её знаю в лицо, собаку тоже. Смотрела на них и слушала тишину в трубке.
— Мам, просто… Ну, ты же понимаешь. Тула, учительница, одна, без папы… Они спросили бы, почему папы нет, почему ты не приехала — начались бы вопросы. Антон очень семейный, для него это важно…
— Для него важна семья. Поэтому ты меня убила.
— Мам, не драматизируй.
Я думала, что закричу. Горло сжалось — и не закричала. Просто стояла.
— Маша, я хочу приехать на свадьбу.
— Мам…
— Я не буду мешать. Антону ничего не скажу. Сяду в последний ряд. Но я хочу видеть, как ты выходишь замуж.
— Мам, это невозможно. Ты не понимаешь, если Антон увидит—
— Я подняла тебя одна. Двадцать шесть лет без выходных. Я не прошу ничего, Маша. Только посмотреть.
Она не ответила сразу. Слышно было как она отошла куда-то — голоса в фоне стихли.
— Я тебе перезвоню, — сказала она наконец. — Мне надо подумать.
Она не перезвонила. Ни в тот день, ни на следующий.
* * *
На третий день я купила билет на поезд. Тула — Москва, утренняя электричка, три часа в пути.
Взяла тёмно-синее платье — то, что надевала на Машин выпускной. Тогда она сказала: «Мам, ты красивая.» Я помнила это. Поэтому взяла его.
В купе было жарко и пахло чужой едой. Женщина напротив ела варёные яйца и читала что-то в телефоне. За окном тянулись поля, потом дачи, потом промзона. Я смотрела в окно и думала — зачем еду. Не знала зачем. Просто не могла не ехать.
ЗАГС был в центре, я нашла его по навигатору. Встала напротив через дорогу, у торгового центра. Курили какие-то парни, рядом женщина с коляской говорила по телефону. Обычная пятница.
В половине двенадцатого подъехали машины. Белая лента на капоте. Я увидела Машу издалека — белое платье, волосы убраны наверх. Красивая. Очень красивая.
Она смеялась. Антон что-то говорил ей, она смеялась и запрокидывала голову — я знаю этот смех с тех пор как ей было три года.
Я стояла через дорогу и не шла.
Думала: вот она. Живёт. Хорошо живёт.
Думала о том, что синее платье я надевала последний раз восемь лет назад. Что постарела. Что она бы меня не узнала в толпе — или узнала бы, и испугалась.
Маша обернулась на пороге. Не в мою сторону — к Антону. Он взял её за руку.
Я подумала зачем-то про варёжки. Маленькие, красные, в полоску — я вязала их ей в первый класс, три вечера потратила, никогда до этого не вязала. Она потеряла одну варёжку в феврале. Плакала. Я не ругала.
Тридцать лет прошло. А я стою через дорогу и смотрю как она заходит в ЗАГС с мужчиной, который думает, что у неё нет матери.
Ноги сами двинулись к переходу.
Я зашла в зал. Сзади. Народу было немного — человек двадцать, всё его сторона. Свидетельница оглянулась на меня мельком и отвернулась.
Маша стояла спиной.
Регистратор говорила что-то торжественное. Я не слышала слов. Смотрела на Машины плечи — прямые, красивые. Она всегда стояла прямо, с детства. Я учила её: не сутулься.
Когда они обменивались кольцами, я вышла.
На улице было ветрено. Я дошла до скамейки в сквере напротив, села. Достала телефон. Маше писать не стала.
Просто сидела.
* * *
Обратный поезд уходил в четыре.
Я сидела в сквере до двух. Потом поднялась, отряхнула платье и пошла к метро. Синее платье оказалось холодноватым для октября — я не подумала, когда брала.
На Курском вокзале взяла кофе в бумажном стакане. Невкусный, из автомата. Выпила стоя у окна. За стеклом ходили люди с чемоданами, с детьми, кто-то бежал к поездам. Обычная жизнь, везде обычная жизнь.
Телефон молчал.
В поезде я смотрела в окно и думала: я сделала правильно что приехала. Не знаю зачем — но правильно. Я видела как она смеётся. Видела что ей хорошо. Это моя работа была — чтобы ей было хорошо. Двадцать шесть лет эта работа. Теперь, наверное, всё.
Я думала — может, позвонит потом. Через год, через пять. Может, когда у неё родится ребёнок — позвонит. Люди разные бывают. Иногда понимают поздно.
А может — нет.
За окном темнело. Поля, дачи, огни далёких деревень. Три часа до Тулы.
Я достала телефон и написала Кате — той самой, которая позвонила случайно. Написала: «Катя, спасибо. Вы с ней дружите давно. Берегите её.» Катя прочла и не ответила. Наверное, не знала что сказать. Я понимала.
Дома было тихо. Я повесила синее платье в шкаф. Поставила чайник.
Подождала пока закипит.
Маша не позвонила ни в тот вечер, ни через неделю. Я не звонила тоже. Иногда смотрю на её фотографию на телефоне — последнюю, ту что сама прислала два года назад. Смеётся на ней. Запрокинула голову.
Я знаю этот смех.
Я слышала его сегодня, через дорогу, стоя в октябрьском ветру в синем платье не по сезону.
Этого хватит.
Она приехала — и не вошла сразу. Стояла через дорогу. Потом всё-таки зашла, но ушла до конца. Правильно ли она поступила? Или лучше было не ехать вовсе?
