Галя позвонила в субботу утром.
Как всегда — голос тёплый, чуть виноватый: «Ир, ты не обидишься, если я сегодня не приеду? Приболела немного». Я сказала: конечно, отдыхай. Налила себе чай. Посмотрела в окно на серый двор.
Двадцать пять лет мы дружили. С техникума. Она была свидетелем на моей свадьбе — стояла рядом в розовом платье, плакала от счастья. Или мне так казалось.
Я думала, что знаю её как себя. Знаю, что она боится пауков. Что не переносит запах валерьянки. Что в детстве отец её бросил — и она всю жизнь боялась одиночества.
Я знала про неё всё.
Как оказалось — не всё.
В ту субботу я поехала к ней сама. Хотела сделать сюрприз — привезти куриный бульон, таблетки, посидеть рядом. Так мы всегда делали. Двадцать пять лет — так мы всегда делали.
Дверь она открыла не сразу. Смотрела на меня странно — секунду, не больше. Потом улыбнулась: «Ир, ну зачем приехала, я же говорила…»
Я вошла. Разулась. Пошла на кухню ставить чайник.
И тут в прихожей зазвонил её телефон.
Она не успела выйти. Я услышала всё.
* * *
Мы познакомились в сентябре 1999 года — первый день в техникуме, она сидела за соседней партой и жевала бутерброд с колбасой, совершенно не смущаясь.
— Будешь? — спросила она.
Я покачала головой. Она пожала плечами и съела сама.
После пары мы пошли вместе на автобус. Говорили обо всём сразу — про преподавателей, про общагу, про то, кем хотим стать. Она хотела стать бухгалтером. Я тоже. Мы засмеялись — одновременно.
С тех пор мы были неразлучны.
Она была у меня на свадьбе, я — на её. Правда, Галин брак долго не продержался — три года, потом тихо рассыпался. Она плакала, я сидела рядом. «Ты у меня одна осталась, Ир», — говорила она.
Я верила.
Митя — мой муж — Галю знал с самого начала. Относился нормально. Помогал ей с переездом, когда разводилась. Возил на дачу летом. Обычное дело — подруга семьи, почти родственник.
Мне в голову не приходило ничего лишнего. Ни разу.
* * *
Я стояла у плиты и слышала её голос из прихожей. Она говорила тихо — но в маленькой однушке звук идёт хорошо.
— Ты ей так и не сказал? — спросила Галя.
Пауза.
— Ну и правильно. Зачем ей знать.
Я не двигалась. Рука держала чайник — он был уже полный, но я не ставила его на плиту.
— Дим, я серьёзно. Не надо ей знать. Она не поймёт.
Дим. Не Митя. Дима — так она его называла. Так называла его только она.
Я поставила чайник. Очень тихо. Не звякнул.
— Ты скоро? — спросила Галя в трубку. Голос стал мягче. — Я скучаю.
За окном у неё дворник мёл листья. Скрип-скрип. Размеренно. Я смотрела на его оранжевый жилет и думала почему-то о том, что надо купить новую метлу для балкона.
— Хорошо. Жду, — сказала Галя. И замолчала.
Слышно было, как она кладёт телефон. Шаги по коридору. Она вошла на кухню и остановилась в дверях.
Мы смотрели друг на друга.
Она открыла рот.
— Ир, это не то, что ты думаешь…
— Чай будешь? — спросила я.
Она не ответила. Смотрела на меня так, как смотрят на человека, который должен был заплакать — а не заплакал.
— Ир, послушай…
— Сколько? — спросила я.
— Что?
— Сколько времени.
Она сглотнула.
— Год.
Год. Я повторила про себя. Один год. Пока я приносила ей бульон, пока мы болтали по телефону каждый вечер, пока я говорила Мите: «Заедь к Гале, она одна, ей тяжело» — целый год.
— Ир, я хотела тебе сказать…
— Не надо.
Я взяла сумку. Она стояла у двери и не уходила с дороги.
— Ир, подожди. Я объясню. Мы не хотели, так получилось…
Я посмотрела на неё. На её лицо — знакомое до каждой морщины. На родинку у виска. На серёжки, которые я подарила ей на сорок пять лет.
— Отойди, пожалуйста.
Она отошла.
* * *
Лестница была бетонная — пятый этаж, без лифта. Я спускалась и считала ступеньки. Не специально — само считалось. Раз, два, три.
На третьем этаже пахло чьим-то борщом. Густо, по-домашнему. Я остановилась на секунду.
Двадцать пять лет.
Я вспомнила её в том розовом платье — на нашей свадьбе. Как она плакала, когда Митя надевал мне кольцо. Я думала тогда — плачет от счастья. За меня.
Может, и плакала. Только непонятно теперь — за что именно.
На стене между этажами кто-то нацарапал: «Серёжа + Катя». Я смотрела на эти буквы и думала: они ещё вместе? Или тоже уже нет?
Руки не дрожали. Это меня удивляло — я ожидала, что будут дрожать.
Я вышла на улицу. Оранжевый дворник всё ещё мёл. Посмотрел на меня мельком, отвернулся.
Села в машину. Положила руки на руль. Не ехала.
Телефон завибрировал. Митя.
Я посмотрела на экран. Подождала, пока он перестанет звонить. Потом написала одно слово: «Знаю».
Больше ничего.
Отложила телефон на пассажирское сиденье. Завела машину.
На светофоре перед домом я подумала: вот странно. Самое страшное уже случилось. А я еду. Дышу. Руки на руле — спокойно.
Двадцать пять лет.
Год.
Одно слово.
* * *
Дома я первым делом сняла серёжки. Маленькие золотые — Митя подарил на годовщину. Положила на полку.
Потом открыла холодильник. Там стоял бульон в кастрюле — я варила его с утра для Гали. Куриный, с петрушкой.
Вылила.
Митя приехал через час. Стоял в прихожей и молчал. Я смотрела на него и думала: вот ты. Вот мы. Двадцать два года вместе. И что теперь с этим делать — не знаю. Пока не знаю.
— Ир, — начал он.
— Не сегодня, — сказала я.
Он замолчал. Прошёл на кухню. Слышно было, как открыл холодильник. Закрыл.
Я вышла на балкон. Внизу во дворе играли дети — двое, лет по семь. Гоняли мяч. Кричали что-то друг другу. Смеялись.
Я стояла и смотрела на них долго.
Потом зашла в комнату. Взяла телефон. Удалила Галин номер.
Не заблокировала — именно удалила. Как будто её не было никогда.
Двадцать пять лет. Я думала, что такое не удаляется.
Удаляется.
А вы бы простили на её месте — или тоже просто удалили и всё?
