Я открыл шкаф в субботу утром — просто достать свитер — и простоял перед ним минут десять.
Три с половиной погонных метра. Полки, вешалки, ящики снизу.
Всё моё. Всё в этом доме — моё.
Только не моё.
Пальто серое — Ирина выбирала. Говорила: тебе идёт, солидно. Я примерил, кивнул. Нормальное пальто.
Рубашки — она же, на распродаже в «Стокманне» лет пятнадцать назад. Тогда ещё говорила: вот, смотри, твой размер, и цвет хороший.
Я соглашался. Мне и правда было нормально.
Джинсы тёмно-синие — она. Кроссовки — она. Ремень коричневый — она, на день рождения, в красивой коробке с бантом.
Я стоял и смотрел.
Попробовал вспомнить хоть одну вещь, которую выбрал сам. Не «мне всё равно, бери что нравится». Не «ладно, этот тоже хороший». А — выбрал. Захотел. Пошёл и купил.
Не вспомнил.
Двадцать восемь лет женаты. Двое взрослых детей. Квартира в Подольске, дача в Ступинском районе, машина — Ирина настояла на «Ниве», удобнее для дачи и вещей.
Удобнее. Для вещей.
Я закрыл шкаф и пошёл на кухню ставить чайник.
Стоял у окна и смотрел во двор. Берёза там. Я её всегда замечаю почему-то.
Тогда ещё не понял — что именно меня зацепило.
Понял позже.
На следующий день приехала Настя — младшая. Ей двадцать четыре, живёт в Москве, снимает квартиру с подругой. Приезжает раз в месяц, сидит, разговаривает с матерью.
Со мной тоже разговаривает. Но по-другому.
С матерью — долго, на кухне, за чаем, про жизнь.
Со мной — как по делу. Я так не обижаюсь, просто замечаю.
Ирина пекла шарлотку. Квартира пахла яблоками и корицей.
Настя сидела на диване с телефоном, ноги под себя. Точь-в-точь как в десять лет.
Я сидел в кресле с газетой — уже не читал, просто держал.
— Пап, а ты на пенсию когда? — спросила вдруг Настя, не отрываясь от телефона.
— Официально с шестидесяти пяти. Но могу раньше — у меня стаж выходит.
— А чем заниматься будешь?
Я подумал.
— Не знаю ещё. Может, на рыбалку почаще.
Настя кивнула. Телефон её интересовал больше.
Я не обиделся. Просто отложил газету.
Чем заниматься буду. Хороший вопрос. Я работал на заводе — сначала инженером, потом начальником смены, потом замначальника цеха. Тридцать один год на одном месте. Сейчас уже год как на другом, поменьше — спина не та, смены тяжело. Но всё равно завод.
Тридцать один год. Каждое утро — в шесть. Каждый день — в семью. Каждая премия — в семью.
Я не жалею. Я просто не знаю — чем буду заниматься.
Ирина позвала из кухни:
— Анатолий, помоги стол раздвинуть, шарлотка готова.
Я встал. Пошёл раздвигать стол.
Шарлотка была хорошая. Ирина умеет — всегда умела.
Мы сидели втроём. Я, Ирина, Настя. Старший — Димка — живёт в Екатеринбурге, звонит по воскресеньям. Хороший сын, только далеко.
Разговор шёл про Настину работу, про её коллег, про какую-то Марину которая что-то сделала не так. Я слушал вполуха. Не потому что неинтересно — просто я так умею, слушать и думать о своём.
Думал о шкафе.
— Мам, а папе что нравится? Ну, из вещей, из подарков? — спросила вдруг Настя.
Наверное, думала про день рождения. Мне в марте пятьдесят шесть.
Ирина посмотрела на меня. Улыбнулась — тепло так, по-домашнему.
— Папа у нас неприхотливый, — сказала она Насте. — Ему ничего не нужно для себя.
Сказала без задней мысли. С нежностью даже.
Настя кивнула, записала что-то в телефоне, наверное список.
Я взял чашку. Отпил чай.
За окном шёл снег. Тихий, мелкий. Берёза во дворе стояла белая.
Ирина права. Я неприхотливый. Я всегда был неприхотливым. Мне правда не нужно было многого — ни дорогих часов, ни красивой одежды, ни отдельного кабинета в квартире. Я говорил: мне хватает. Я так думал.
Только сейчас сидел и не мог понять — это правда так было?
Или я просто привык не хотеть?
Это разные вещи, я вдруг понял. Очень разные.
— Толь, тебе ещё чаю? — спросила Ирина.
— Да, налей.
Она встала, взяла мою чашку. Налила. Поставила обратно — аккуратно, как всегда.
Двадцать восемь лет она так ставит. Аккуратно. Я замечал всегда, просто никогда не думал об этом.
Может, она тоже привыкла. К тому, что мне не нужно ничего.
Может, ей так удобнее — не думать про меня, что я хочу.
Не специально. Просто — удобнее.
— Пап, а правда, тебе вообще ничего не надо? — Настя смотрела на меня теперь внимательно. — Ну, есть же что-то, что ты хотел бы.
Я открыл рот — и не сказал ничего.
Потому что не знал.
Не мог вспомнить. По-настоящему не мог. Не «я хочу новый телевизор» — это Ирина говорила. Не «хочу на дачу новый забор» — это я сам решил, потому что надо было. А — чего хочу я. Для себя. Для удовольствия.
Ничего не пришло в голову.
— Не знаю, Насть, — сказал я. — Думаю.
Она кивнула. Решила, наверное, что старик задумался.
Ирина убирала со стола. Гремела посудой. Всё как обычно.
Я сидел и думал: вот оно. Не злость. Не обида. Просто — пустое место там, где должно было что-то быть. Я восемнадцать лет отдавал в семью всё что мог — и правильно делал, я не жалею. Но где-то по дороге перестал знать, что мне самому нужно.
И никто не заметил.
Я сам не заметил.
После ужина я пошёл в гараж.
Не за чем-то. Просто — пошёл. Ирина знает, что я иногда хожу. Говорит: мужчинам нужно место.
Гараж у нас кооперативный, пятнадцать минут пешком. Там «Нива», стеллажи с инструментом, ящик с дачными вещами. Запах бензина, пыли, старого дерева. Зимой холодно, но терпимо.
Я включил свет. Сел на табуретку.
Лампочка моргнула — и загорелась ровно. Гараж был тихим.
Где-то капало — с крыши наверное, оттепель. Кап. Кап. Ритмично.
Я сидел и смотрел на стеллаж.
Там, в углу, на верхней полке — удочка. Старая телескопическая, в матерчатом чехле. Я купил её в две тысячи шестом году. Двадцать лет назад. Была сдача от чего-то — кажется, с ремонта брали материал, я рассчитался и осталось рублей шестьсот. Зашёл в «Рыболов», купил удочку.
Сам. Просто захотел — и купил.
Ирина тогда спросила: ты же не рыбачишь? Я сказал: буду. Она пожала плечами.
Рыбачил потом два раза. Оба — с тестем, лет пятнадцать назад. Тесть умер в две тысячи тринадцатом.
Удочка стоит на полке. В чехле. Ждёт.
Я встал. Снял её с полки. Чехол чуть пожелтел, но целый.
Шестьсот рублей. Единственная вещь за двадцать лет, которую я выбрал сам.
Я стоял с удочкой в руках и думал: вот смешно. Мужик пятидесяти пяти лет стоит в гараже и держит дешёвую удочку как что-то ценное.
Но она и была ценная. Потому что моя.
Не «нам нужна», не «удобнее для семьи», не «возьми вот это, тебе пойдёт». Просто — я захотел.
Снаружи капало с крыши. Раз. Два. Три.
Я думал: может, я сам виноват. Может, надо было говорить — что хочу. Что нужно. Не ждать, не молчать, не соглашаться. Но я так был воспитан: мужик тащит семью. Мужик не ноет. Мужик не просит.
Отец так жил. И дед так жил.
Я тоже так жил.
И правильно жил — я верю в это. Дети выросли. Квартира есть. Дача есть. Ирина никогда не нуждалась. Никогда не просила лишнего — потому что лишнего не было, но необходимое всегда было.
Я сделал что должен.
Только вот — кто я, когда не тащу?
Я поставил удочку обратно на полку. Потом снял снова.
Положил в машину.
В эту субботу — на озеро. Один. Первый раз за двадцать лет.
В субботу я встал в пять утра.
Ирина спала. Я собрался тихо — термос, бутерброды, удочку взял ещё вчера из машины, поставил в прихожей.
Ирина проснулась всё равно. Вышла на кухню в халате, посмотрела на меня.
— Куда?
— На озеро. На рыбалку.
Она помолчала секунду.
— Один?
— Один.
Она кивнула. Поставила чайник — за мной, наверное, привычка.
— Возьми шапку. Холодно ещё.
Я взял шапку.
Ехал по пустому шоссе. Светало. Поля по сторонам белые, снег ещё не сошёл. Берёзы вдоль дороги.
На озере не было никого. Я поставил машину, вышел. Тихо было так, что слышно — лёд трещит где-то на середине. Весенний лёд, ненадёжный. Я к берегу не пошёл, сел на складной стул — взял из багажника, там лежит с дачи, — и просто смотрел на воду.
Удочку не разложил даже. Просто сидел.
Солнце поднималось медленно. Небо было розовое, потом оранжевое, потом обычное.
Я думал: вот мне пятьдесят пять лет. Дети выросли. Работа ещё есть, но уже не та. Скоро — пенсия. И я сижу у озера один первый раз за двадцать лет — и не знаю, рыбачить мне или просто сидеть.
Не знаю что мне нравится.
Это поздно понимать в пятьдесят пять. Но лучше, чем не понять совсем.
Плохо ли я прожил? Нет. Я уверен — нет.
Правильно ли? Я больше не уверен.
Может, правильно — это когда и семья есть, и ты сам тоже есть. Не вместо — а вместе. Только меня где-то по дороге потеряли. Я сам себя потерял — и не заметил.
Я сидел до девяти. Потом достал термос. Налил кофе.
Первый глоток — горячий, крепкий. Я купил этот кофе вчера сам, в «Перекрёстке». Выбрал с полки тот, что хотел.
Мелочь.
Но я запомнил как выбирал.
Правильно ли я жил? Не знаю.
Но теперь буду знать — что хочу кофе вот этот. И сидеть вот тут. И приезжать сюда — один, в тишине, по субботам.
Начну с этого.
Были ли вы в ситуации, когда годами жили для других — и однажды поняли, что не знаете, чего хотите сами? Это достоинство или потеря?
