Его телефон лежал на тумбочке экраном вверх. Я не брала. Никогда не брала. Это было моим правилом — я верила ему. Просто когда встала попить воды в три ночи, увидела имя. Не чужое имя. Имя из его прошлого, которое он произносил как что-то давно законченное.
Я вернулась в постель. Легла. Смотрела в потолок. Артём спал рядом — ровно, спокойно, как человек, у которого всё хорошо.
Наверное, у него действительно было всё хорошо.
Просто не со мной.
Год. Целый год я читала про тревожное расстройство, про людей, которые «закрываются» от боли. Про то, что если любишь — не давишь, не требуешь, ждёшь. Он пропадал на несколько дней — я не спрашивала. Срывался на пустом месте — молчала, давала остыть. Ночью плакал, а утром делал вид что ничего не было — и я тоже делала вид.
Я думала: это временно. Я думала: когда-то он выберется, и мы начнём по-настоящему.
Он выбрался.
Начал — по-настоящему. Только без меня.
Сейчас мне двадцать пять. Артёму двадцать семь. Мы встречались год и три месяца. Расстались в октябре — он сказал, что «не может быть рядом, не причиняя боль», что ему «нужно время». Я кивнула. Я даже не заплакала сразу — просто собрала зубную щётку и ушла.
Он написал мне через месяц.
Мы познакомились в марте. В очереди в налоговую на Профсоюзной — он стоял передо мной, ругался вполголоса на сайт, который не работал третий день.
— Они специально, — сказал он, ни к кому не обращаясь.
— Специально, — согласилась я.
Он обернулся. Посмотрел. Улыбнулся одним углом рта.
Через неделю мы пили кофе в той Шоколаднице у метро. Через две — он остался ночевать. Через месяц у него был ключ от моей квартиры на Нагатинской.
Тогда он был живым. Смеялся, рассказывал про работу в архитектурном бюро, про клиентов которые хотят «современно, но чтоб как у бабушки». Готовил яичницу в час ночи и ел прямо из сковородки, стоя у плиты.
Первый раз он «исчез» в мае. Просто перестал отвечать на сообщения — на три дня. Потом написал: «Прости. Было плохо. Не хотел тебя грузить.» Я не стала выяснять. Я написала: «Я здесь. Когда захочешь — поговорим.»
Он не заговорил. Но пришёл. Лёг на диван, уткнулся носом мне в плечо. Я гладила его по голове и молчала.
Потом было лето. Потом — снова исчезновение. Потом — возвращение. Я перестала считать.
В сентябре стало хуже. Он приходил ко мне молчаливый, садился на кухне, смотрел в окно. Я не спрашивала — ставила чай, садилась рядом, ждала.
Однажды не выдержала.
— Артём. Что происходит?
Он не ответил сразу. Взял кружку. Подержал.
— Ничего. Устал.
— Ты устал уже полгода.
— Ань. Не сейчас.
Я встала. Пошла мыть посуду. Слышала, как он за спиной поставил кружку, отодвинул стул.
— Я не специально, — сказал он наконец. — Ты же понимаешь.
— Понимаю, — сказала я.
Я правда понимала. Или думала что понимаю. Я тогда читала книгу про людей с избегающим типом привязанности — там было написано, что они не умеют просить о помощи, что близость их пугает, что нужно просто быть рядом без требований. Я была рядом. Без требований.
— Ты злишься? — спросил он.
— Нет.
— Врёшь.
Я обернулась.
— Немного, — сказала я. — Но это не важно.
Он посмотрел на меня так, будто хотел что-то сказать. Потом снова отвёл взгляд.
— Ты слишком хорошая, — буркнул он себе под нос.
Тогда я решила, что это комплимент.
Ещё через неделю я нашла её страницу случайно — в его «недавних» в браузере, когда искала карту проезда на его ноутбуке. Девушка. Красивая. Посты за три года. Он лайкал их все — до самого последнего, от сентября.
Я закрыла ноутбук. Не сказала ничего.
Я думала: это прошлое. Люди смотрят страницы бывших, это нормально.
Он ушёл в октябре. В пятницу вечером. Пришёл, сел на диван, и я сразу почувствовала — по тому, как он сел. Прямо. Не снял куртку.
Я стояла у окна. За стеклом — Нагатинская набережная, фонари, редкие машины. Соседи сверху что-то двигали — третью неделю ремонт.
От него пахло холодом с улицы и ещё чем-то — каким-то другим запахом, чужим. Я не стала думать чьим.
— Мне нужно тебе кое-что сказать.
Я не обернулась сразу. Смотрела на фонарь напротив. Один из них мигал — давно, я всё собиралась позвонить в управляющую компанию.
— Я слушаю.
— Я не могу так. Я причиняю тебе боль. Ты заслуживаешь лучшего.
Стандартные слова. Я их знала. Читала в чужих историях.
Почему-то подумала про яичницу. Про то, как он ел из сковородки в час ночи, и смеялся, и говорил что так вкуснее. Про то, что я купила такую же сковородку — антипригарную, хорошую. Специально.
Она до сих пор висит на крючке.
— Ты к ней уходишь, — сказала я.
Не спросила. Сказала.
Он помолчал секунду.
— Я не знаю ещё как всё будет.
— Понятно.
Тишина. Только ремонт сверху.
— Ань…
— Не надо.
Он ушёл.
Я осталась стоять у окна. Фонарь мигал. Я думала: надо всё-таки позвонить в управляющую компанию.
Не позвонила.
Прошло три недели. Потом ещё две.
Ноябрь. Я ездила на работу на Таганку, возвращалась, готовила что-то простое, ложилась. Подруга Катя звонила, спрашивала — я говорила «нормально». Это было неправдой, но это было терпимо.
Я не удалила его номер. Просто убрала чат в архив. Так было проще — не видеть имя в списке.
В ноябре, в воскресенье, в половине первого ночи пришло сообщение.
Я не сразу открыла. Посмотрела на экран, на имя. Подержала телефон в руках.
Открыла.
«Ань, привет. Я долго думал, писать или нет. Ты была права — мне нужна была помощь. Я пошёл к психологу, разобрался кое в чём. Просто… помощь оказалась не от тебя. Я не могу объяснить. Прости.»
Я прочитала один раз. Потом ещё раз.
За окном шёл снег — первый в этом году, мелкий, несерьёзный. Сосед снизу смотрел телевизор — было слышно смех из какой-то передачи.
Я не ответила.
Удалила чат. Не в архив — совсем.
Потом долго сидела с телефоном в руках. Снег шёл. Смех снизу не прекращался.
Значит, всё-таки была переходным периодом. Местом, где можно было отогреться, прийти в себя — и идти дальше. К той, ради которой и надо было приходить в себя.
Удобно.
Я поставила телефон на зарядку. Выключила свет. Легла.
Долго не спала.
Стоит ли оставаться с человеком, у которого «сложный период» — или мы просто соглашаемся быть ступенькой к кому-то другому?
