Серёга умер в феврале.
Я узнал об этом в апреле. От Лёхи Воронина — мы не виделись лет восемь, он написал в личку. Короткое сообщение, без предисловий: «Дэн, Серёга умер в феврале. Я думал, ты знаешь».
Я не знал.
Три месяца не знал. Три месяца Серёга был где-то там — в Воронеже, кажется, или уже в Краснодаре, он переезжал, я не следил — был живым, пил кофе, смотрел футбол, ложился спать. А потом перестал. И я продолжал жить дальше, не зная.
Это был не враг. Не предатель. Мой лучший друг с шестого класса.
Мне сейчас сорок девять. Ему не стало сорок два. Семь лет разницы — это ничто, это случайность, это просто так вышло. И всё равно я сижу у окна и не могу понять одного: когда именно мы перестали быть теми, кто звонит?
Не поссорились. Не предали. Просто — перестали.
Я пытаюсь вспомнить, когда разговаривали последний раз. Голосом, по-настоящему. Не «лайкнул историю» и не «ответил на мем». Голосом.
Два года назад? Три?
Я не помню.
Мы познакомились в сентябре девяносто первого. Первый день в шестом классе, новая школа, я пришёл в середине года — отец получил другую квартиру, переехали с Ленинского.
Серёга сидел один за второй партой. Рядом стоял пустой стул. Больше свободных мест не было.
Он не посмотрел на меня, когда я сел. Только подвинул пенал, чтобы мне было где положить тетрадь. Молча. Без слов. Как будто так и надо.
После уроков мы вышли вместе — он жил на соседней улице. Разговор начался сам. Про «Терминатора-2», который показывали по первому каналу. Про то, кто сильнее — Шварц или Ван Дамм. Серёга считал — Ван Дамм, потому что гибкий. Я считал — Шварц, потому что робот.
Мы спорили до самого его подъезда.
Потом он сказал: «Завтра продолжим» — и ушёл. Я стоял во дворе и понимал, что у меня появился друг.
Этому двору было тогда лет пятнадцать — пятиэтажки, тополя, скамейка у третьего подъезда, кривая и с облупившейся краской. На этой скамейке мы провели, наверное, несколько лет суммарно. Сначала — с портфелями после школы. Потом — с пивом. Потом — всё реже.
Мы виделись последний раз в две тысячи девятнадцатом. Я приезжал в Москву по делам — живу в Екатеринбурге уже двенадцать лет, перебрался за работой, как-то осел. Серёга тогда ещё жил у Савёловской, в съёмной двушке с женой и сыном.
Посидели в кафе на Новослободской. Недорогое место, пиво, пельмени. Серёга рассказывал про работу — он занимался поставками, что-то с металлопрокатом, я плохо понимал детали, но кивал. Я рассказывал про своё. Час пролетел быстро.
Потом он сказал: «Ну ты пиши, созвонимся». Я сказал: «Конечно». Мы обнялись у метро.
Я написал через неделю. Он ответил: «Всё нормально, дела». Я ответил смайлом.
Больше — ничего.
Не потому что поссорились. Не потому что обиделся. Просто — не написал. Думал: напишу. Потом. Вот разберусь с этим проектом, вот съезжу в отпуск, вот закончится квартал. Серёга думал то же самое — наверное. Или не думал. Я не знаю теперь, о чём он думал.
Он умер от инфаркта. Сорок два года. Лёха написал, что это было в феврале, ночью, дома. Жена вызвала скорую — та приехала через тридцать минут. Уже не успели.
Я сидел перед экраном и перечитывал это сообщение несколько раз.
Потом закрыл ноутбук.
Потом открыл снова.
Открыл нашу переписку с Серёгой. Последнее моё сообщение — смайл. Датировано ноябрём две тысячи девятнадцатого. Четыре года и пять месяцев назад.
Я сидел и смотрел на этот смайл. Жёлтый. Улыбающийся. Последнее что я сказал лучшему другу — вот это.
— Ты в порядке? — спросила жена из кухни. Она что-то почуяла — жёны чуют.
— Да, — сказал я. — Всё нормально.
Она вошла, поставила перед ноутбуком кружку с чаем. Посмотрела на экран — я не успел закрыть. Прочитала.
— Это твой друг?
— Да. Из школы.
Она молчала секунду.
— Ты хочешь побыть один?
— Наверное.
Она ушла. Я смотрел в окно. За окном был двор, фонарь, скамейка — чужая, не та. Та осталась в Москве, в девяностых, с облупившейся краской и Серёгой рядом.
Я думал: это ведь не его вина. И не моя. Мы оба не позвонили. Оба говорили «потом». Оба жили и думали, что времени много.
Его оказалось мало. У него — мало. Я этого не знал.
Но ведь мог догадаться, что у кого-то оно закончится раньше. Мог позвонить просто так, без повода. Просто: «Привет, Серёг. Как ты?» Три слова. Мне не было жалко этих трёх слов. Просто — не сделал.
На следующий день я поехал в ту сторону. Просто так — дела были в другом районе, но я поехал туда. Вышел на «Савёловской», прошёл пешком до той улицы.
Дом стоял. Двор стоял. Детская площадка, ларёк с шаурмой на углу, машины вдоль бордюра.
Скамейки не было. На её месте — клумба, свежая, с какими-то анютиными глазками.
Я остановился.
Из подворотни тянуло кошкой и прошлогодними листьями. Где-то в квартире над головой работал телевизор — звук пробивался сквозь стекло, неразборчивый. Жизнь шла как шла.
Тополя стали выше. Я не замечал, как они росли, потому что меня здесь не было. Им было всё равно.
Я стоял и думал почему-то о том, что у Серёги был сын. Лет пятнадцати, наверное, сейчас. Мальчик, которого я видел один раз — маленьким, на фотографии в телефоне, Серёга показывал в том кафе на Новослободской. «Вот, растёт», — сказал тогда Серёга. Я кивнул: «Хороший пацан». И всё.
Я даже имя не запомнил.
Руки были холодными, хотя апрель, уже тепло. Я засунул их в карманы куртки. Нашёл там скомканный чек из магазина — ещё с прошлой недели. Смотрел на этот чек и не знал, зачем достал.
Вот оно.
Вот что осталось от тридцати с лишним лет.
Скамейки нет. Клумба. Анютины глазки фиолетовые и жёлтые, аккуратные, только что посаженные.
Я хотел позвонить кому-нибудь. Лёхе, может. Но что сказать? «Приехал к скамейке»? Лёха не поймёт. Я сам не понял бы, если бы не приехал.
Постоял ещё немного.
Потом ушёл.
Домой ехал в метро. Напротив сидел мужик примерно моих лет — усталый, с пакетом из «Пятёрочки». Смотрел в телефон. Я смотрел на него и думал: у него есть кто-нибудь, кому он звонит просто так? Не по делу, не по поводу. Просто — живой голос в трубке, и всё нормально, и просто поговорить.
Есть — или тоже «потом»?
Вечером я открыл телефон и прокрутил список контактов.
Игорь Самохин. Мы учились в одном институте. Последний раз виделись в двухтысячном, на чьей-то свадьбе. Он написал мне в день рождения три года назад — одним словом: «С днём». Я ответил смайлом.
Витя Карпов. Мы вместе работали на первом месте. Потом он уехал в Питер. Мы иногда лайкаем друг другу фотографии.
Антон Решетников. Серёгин приятель, мы пересекались в девяностых. Жив ли — не знаю.
Я закрыл телефон.
Потом открыл снова. Нашёл Игоря Самохина. Нажал вызов.
Долгие гудки. Я уже хотел сбросить — подумал: поздно, без предупреждения, зачем.
— Алло? — он взял трубку. Голос хриплый, удивлённый.
— Игорь, это Денис. Извини, поздно звоню.
— Дэн? — пауза. — Блин. Сколько лет.
— Много, — сказал я. — Я просто так звоню. Без причины.
Он помолчал секунду. Потом сказал:
— Ну давай.
Мы говорили минут сорок. Ни о чём важном — жёны, дети, работа, здоровье, как всегда не хватает времени. Обычный разговор. Ничего особенного.
Но я слышал его голос.
Живой.
Когда положил трубку, в квартире было тихо. Жена уже спала. За окном — фонарь, двор, чужая скамейка.
Я подумал о Серёге. О том, что не позвонил. О том, что теперь уже некому.
Прощай, Серёг.
Прости, что не набрал раньше.
*А вы звоните тем, кого давно не слышали? Или всё «потом»?*
