Сын сказал это за ужином. Просто так. Между «дай хлеб» и «можно мультик».
— Папа передаёт привет, — сказал он, не отрываясь от тарелки.
Я не сразу понял.
— Какой папа? — переспросила Ирина. Голос у неё был ровный. Слишком ровный.
— Дедушка Витя, — ответил Миша. — Он сказал: передай маме привет и скажи, что скучает.
Ирина встала. Пошла к раковине. Стала мыть кружку, которая и так была чистой.
Я смотрел на её спину.
Что-то тогда щёлкнуло. Тихо. Почти незаметно.
Но я себе сказал: мальчик просто перепутал. Восемь лет. Дети путают слова.
Отец овдовел четыре года назад. Мама умерла быстро — инсульт, три дня в больнице, и всё. Он остался один в двухкомнатной на Варшавке, и я не знал, как ему помочь. Звонил. Приезжал по воскресеньям. Привозил продукты.
А потом у него была операция — грыжа, несложная, но всё равно. Ирина сама предложила: буду заезжать, помогать. Я был благодарен. По-настоящему.
Семь лет мы были женаты. Я думал — знаю её. Знаю, как она смеётся, как злится, как молчит, когда обиделась. Думал — знаю.
Это продолжалось четыре месяца. Четыре месяца я видел только то, что хотел видеть.
Первый раз я почуял что-то не то ещё в марте. И промолчал.
Потом был второй раз. И третий. И каждый раз я находил объяснение. Потому что альтернатива была невыносима. Потому что отец — это отец. Потому что если я окажусь прав — рухнет всё разом.
Но тогда я ещё не знал, что уже знаю. Просто не давал себе это признать.
В марте я заехал к отцу без звонка. Просто ехал мимо — и свернул. Хотел сделать сюрприз, привёз пирожков от Ирины. Она сама испекла, сказала: отвези деду.
Дверь открылась не сразу. Отец стоял в проёме — в чистой рубашке, хотя был обычный вторник, час дня. За ним пахло кофе и чем-то ещё. Духами. Женскими.
— Ты чего не позвонил? — спросил он. Не грубо. Просто спросил.
— Мимо ехал, — сказал я. — Ира пирожки передала.
Он взял пакет. Поблагодарил. Мы поговорили минут десять в прихожей — он так и не позвал войти. Сослался на беспорядок.
В квартире у него всегда был порядок. Мама приучила.
Я сел в машину и сидел минуты три, не заводя двигатель. Смотрел на окна его этажа. Шторы были задёрнуты, хотя раньше он никогда не задёргивал днём.
Потом я завёл машину и уехал.
Духи я списал на соседку. Или на случайность. Или просто — не стал думать.
Дома Ирина спросила: как папа? Я сказал: нормально, передал привет. Она кивнула и пошла в ванную. Долго там была. Я слышал воду.
Я открыл холодильник, постоял перед ним и закрыл. Есть не хотелось. Я не понимал почему.
Сообщение я увидел случайно. В мае. Ирина положила телефон экраном вверх и вышла в другую комнату. Я проходил мимо кухонного стола — не специально смотрел, просто увидел.
Экран не успел погаснуть.
Всё хорошо, добралась. Спасибо за сегодня.
Отправитель был записан как «Витя».
Я остановился. Стоял над телефоном и смотрел на эти слова. Витя. Отца у меня зовут Виктор. Витей его называла только мама. И, получается, ещё Ирина.
Телефон погас.
Я прошёл на балкон. Встал у перил. Внизу ехали машины, кто-то во дворе выгуливал собаку, светофор на перекрёстке переключился с красного на зелёный. Мир жил как ни в чём не бывало.
Я стоял и думал: может, я неправильно прочитал. Может, это другой Витя — коллега, знакомый. Может, она просто помогала ему, случайно встретились.
Я очень старался найти другое объяснение.
Ирина вышла на балкон через несколько минут.
— Что случилось?
— Ничего, — сказал я. — Устал.
Она встала рядом. Плечо к плечу, как раньше. Я чувствовал её тепло и думал: скажи мне что-нибудь. Сама скажи. Дай мне шанс не верить в то, что я думаю.
Она молчала.
— Ты сегодня у папы была? — спросил я. Ровно. Без нажима.
Пауза была короткой. Почти незаметной.
— Заезжала на полчаса. Лекарства отвезла.
— Понятно, — сказал я.
Больше я не спросил ничего. Она ушла в комнату. Я остался на балконе.
За окном зашло солнце. Я не заметил когда.
Потом я честно попробовал себя оправдать: я сам попросил её помогать. Сам благодарил. Сам не замечал — мне было удобно не замечать. Я пропадал на работе, приезжал домой к десяти вечера, и мне было хорошо от того, что кто-то заботится об отце.
Я не хотел знать. Это тоже правда. Стыдная — но правда.
А ещё я думал об отце. Шестьдесят два года. Один уже четыре года. Я понимал его одиночество — и одновременно не мог понять, как можно вот так. Со своим. С сыновней женой.
Я понимал его — и ненавидел за это понимание.
Миша лёг спать в девять. Я зашёл, поправил одеяло. Он уже почти спал.
— Пап, — пробормотал он, — а дедушка Витя приедет в воскресенье?
— Не знаю, — сказал я. — Спи.
— Он маме обещал.
Я выключил свет и вышел из детской.
Сыну восемь лет. Он просто говорил то, что слышал.
В следующую среду Ирина сказала, что едет к подруге. Галя, Галочка, они дружат со школы. Я кивнул.
Я подождал двадцать минут. Потом взял ключи и поехал к отцу.
Её машина стояла у его подъезда. Серая Лада Гранта, номер я знал наизусть. Припаркована аккуратно, под деревом.
Я остановился напротив. Заглушил двигатель.
Тополь у подъезда уже распустился. Пух летел. Обычный май.
Сидел и смотрел на её машину. Руки лежали на руле — я не убирал их, просто держал. Руль был тёплым от солнца. Странно тёплым для того момента.
Из открытого окна третьего этажа доносился телевизор. Новости. Диктор говорил что-то про погоду на выходные.
Я думал: надо позвонить в дверь. Надо подняться. Надо — что-то.
Я думал: может, она просто зашла на пять минут. Лекарства. Продукты. Мало ли.
Потом я посмотрел на часы. Просидел в машине сорок минут.
Сорок минут. Лекарства так не передают.
Я вышел. Набрал код домофона — я знал его с детства, отец никогда не менял. Поднялся на четвёртый этаж пешком, лифт не вызывал. Встал перед дверью.
За дверью было тихо.
Я не позвонил.
Постоял минуты две. Потом спустился. Вышел на улицу. Сел в машину.
Ирина вышла из подъезда через час и семь минут. Я смотрел на часы. Я почему-то очень точно запомнил это время.
Она шла к машине и смотрела в телефон. Не подняла голову. Не увидела меня.
Я завёл двигатель и уехал раньше, чем она тронулась.
Дома сел на кухне. Чайник кипел — я налил, но не пил. Кружка стояла передо мной и остывала.
Я думал об отце. О том, как он открыл мне дверь в марте в чистой рубашке. О том, как я привёз пирожки, которые испекла его… я не знал уже, как её называть.
Я думал о маме. О том, что она умерла четыре года назад. О том, что отец плакал на похоронах так, что я не мог на него смотреть.
Потом я думал о Мише. О том, что в воскресенье он ждёт деда Витю. Что дедушка обещал маме приехать.
Восемь лет. Он просто ждёт деда.
Ирина вернулась в восемь вечера. Сказала: засиделись с Галей, прости. Поставила сумку. Пошла проверить Мишу.
Я смотрел на её спину.
— Ирина, — сказал я.
Она обернулась.
— Я знаю.
Она не стала спрашивать — что именно. Просто стояла в дверях детской и смотрела на меня. Лицо у неё было — я не мог его читать. Не страх. Не стыд. Что-то другое. Усталость, может быть.
— Давно? — спросила она наконец.
— Достаточно.
Больше мы в тот вечер не говорили.
Отцу я позвонил через три дня. Откладывал. Брал телефон, находил его имя в контактах и убирал телефон.
На третий день набрал.
Он взял трубку после второго гудка.
— Андрей, — сказал он. Голос был обычный. Его голос. Голос, с которым он учил меня ездить на велосипеде. С которым говорил на маминых похоронах. С которым поздравлял меня со свадьбой.
— Папа, — сказал я. — Я знаю.
Долгая пауза.
— Андрюш…
— Не надо, — перебил я. — Просто — не надо.
Он замолчал. Я тоже молчал. Слышал его дыхание в трубке.
— Ты можешь объяснить? — спросил я.
— Нет, — сказал он тихо. — Не могу.
Это было честно. Я положил трубку.
Миша переехал ко мне через месяц. Мы сняли двушку на Коломенской — небольшую, но с нормальным двором и школой в семи минутах пешком.
В первый вечер Миша долго не спал. Лежал, смотрел в потолок.
— Пап, а дедушка Витя будет к нам приходить?
Я сидел на краю его кровати.
— Пока нет, Миш.
— Почему?
— Так получилось, — сказал я. — Спи.
Он повернулся на бок. Помолчал.
— Ты грустишь?
— Немного, — сказал я.
— Я тоже, — сказал он. — Но ты же рядом.
Я подождал, пока он уснёт. Потом вышел на кухню, сел у окна. За окном был чужой двор — скамейка, качели, незнакомые соседи. Всё чужое.
Я думал об отце — и не мог ненавидеть его так, как хотел. Это было хуже, чем если бы мог. Ненависть — это ясность. А у меня была только усталость и что-то похожее на жалость. К нему. К себе. К Мише, который лежит в соседней комнате и грустит сразу о двух людях.
Правильно ли я сделал? Наверное.
Нужно ли мне было раньше это увидеть? Да.
Видел ли я — и закрывал глаза? Тоже да.
Я закрыл окно. Пошёл спать.
Утром Миша встал раньше меня и уже гремел на кухне. Я слышал, как он открывает холодильник, что-то бормочет себе под нос.
Впервые за два месяца — без камня в груди. Не потому что всё хорошо. Просто потому что — всё уже случилось. И я знал, где нахожусь.
Он поступил правильно — уйдя молча, без скандала? Или надо было сказать всё вслух — отцу, при Мише, громко?
