Она позвонила в дверь в половину девятого вечера, и я сразу поняла — что-то случилось. Не по звонку. По тому, как она стояла в прихожей, не снимая пальто, хотя у меня было тепло. Одиннадцать лет она приходила ко мне и всегда первым делом вешала пальто на крючок, надевала тапочки. А тут стояла в куртке и смотрела на меня так, будто ждала чего-то, чего я ещё не знала, что должна дать.
— Галина Сергеевна, мне нужно вам кое-что сказать.
Я отступила в коридор, она прошла на кухню. Борщ на плите ещё не остыл — я только поужинала. Юля села на табуретку, не к столу, а так, боком. Платок держала в руках, не пользовалась им, просто мяла.
Она рассказала всё. Про Светлану, которую я знала по имени — слышала от Андрея несколько раз, «коллега», «мы с ней иногда в обед ходим». Про переписку, которую Юля нашла случайно, когда Андрей забыл разлогиниться. Про то, что это длилось почти два года.
Я слушала. Держала кружку с чаем — уже холодным. За одиннадцать лет это был четвёртый разговор о том, что Андрей сделал что-то такое, от чего у Юли тряслись руки.
Четвёртый. Я посчитала прямо там, за столом.
Она говорила — я смотрела на фотографию на холодильнике. Они со свадьбы: Андрей смеётся, Юля смотрит на него. Я сама её туда прикрепила, ещё в две тысячь пятнадцатом. Хотела, чтобы видеть каждое утро.
— Я пришла к вам, — сказала Юля и наконец воспользовалась платком, — потому что думала… не знаю. Думала, вы ему скажете.
Андрей вырос один. Отец ушёл, когда ему было семь, и я растила его сама — смены на заводе, потом переквалификация, потом бухгалтерия. Я знала, что балую. Знала. Но когда растишь одна — труднее говорить «нет», когда видишь, что ребёнок чего-то хочет. Сначала это игрушки, потом — что я закрываю глаза на его мелкое враньё.
Когда они с Юлей взяли ипотеку, мы вложили шестьсот тысяч. Мои накопления. Я не жалела. Я хотела, чтобы у них было жильё, чтобы не мыкались по съёмным. Андрей сказал: «Мама, мы вернём». Я сказала: «Не надо возвращать».
Может, именно тогда я дала ему понять что всегда буду на его стороне. Не деньгами — тоном. Интонацией. Тем, как я это сказала.
Юля три года назад уже приходила ко мне. Тогда речь шла не об измене — о том, что Андрей потратил их общие накопления, не сказав ей. Я поговорила с ним. Он объяснил. Я объяснила Юле. Юля кивнула и больше не поднимала этот разговор.
Может, я тогда виновата в том, что она решила — я буду переводить. Что я — между ними — стою с её стороны.
— Что вы хотите, чтобы я сделала? — спросила я.
Юля подняла на меня глаза.
— Поговорите с ним. Как мать. Чтобы он понял что это — всё.
Я встала, пошла к плите. Борщ совсем остыл. Я включила конфорку — не потому что хотела есть, просто нужно было куда-то деть руки. Потом выключила.
— Юля, — сказала я медленно. — Я не знаю, что между вами правда, а что…
— Правда в телефоне, Галина Сергеевна. Там всё. Два года. Я могу показать.
— Не надо показывать.
Она замолчала. Я стояла спиной к ней и смотрела на плиту.
Он мне позвонит, подумала я. Позвонит и объяснит. Всегда объяснял — и я всегда находила в его объяснениях что-то такое, за что можно было держаться. Может, я сама себе придумывала. Может, он говорил что-то, и я брала нужное и отпускала остальное. Одиннадцать лет я была буфером, и мне казалось — это помощь. Что я держу их вместе.
— Вы не будете с ним говорить, — сказала Юля. Не вопрос — вывод.
— Я поговорю. Но я не могу сказать ему уходить из семьи. Это не моё…
— Я не прошу вас говорить ему уходить. Я прошу сказать что он не прав.
Пауза.
Я снова посмотрела на неё. Она сидела прямо, платок уже убрала в карман пальто. Смотрела спокойно — именно это спокойствие и было страшным. Не слёзы. Спокойствие человека, который уже что-то решил, но дал себе последний шанс.
— Я не знаю всей ситуации, — сказала я.
Она ушла через двадцать минут.
Я не провожала до двери. Слышала, как она надевает обувь в прихожей. Щёлкнул замок.
Тогда — запах. Борщ на конфорке, которую я всё-таки снова включила и снова забыла. Горьковатый запах горячей эмали. Холодильник гудел. За стеной у соседей работал телевизор — что-то новостное, бубнёж без слов.
Я стояла у плиты и смотрела на свою руку, лежавшую на краю столешницы. Костяшки пальцев. Я в последнее время замечаю свои руки — стареют. Мама в шестьдесят пять выглядела так же.
Андрей звонил в девять. Я взяла трубку.
— Юля была у тебя?
— Была.
— Мам, она всё не так поняла. Мы с Тинкой просто…
— Андрей.
Он замолчал. Я никогда не перебивала его так — без продолжения, просто имя.
— Мам?
— Она правильно поняла, — сказала я. — Ты не прав.
Долгая пауза. Потом:
— Ты что, на её стороне теперь?
— Я на стороне правды. Это разные вещи.
Он повесил трубку. Перезвонил через три минуты, говорил громко — я держала трубку чуть дальше от уха. Слышала слова — обида, предательство, «ты же моя мать». Я слушала и смотрела на фотографию на холодильнике. Андрей на ней смеётся. Юля смотрит на него.
Я сказала: «Позвони, когда успокоишься» — и нажала отбой.
Потом сняла фотографию с холодильника. Убрала в ящик стола. Не выбросила — убрала.
Юля мне не позвонила. Ни на следующий день, ни через неделю. Я набирала её номер дважды — оба раза убирала телефон до того, как нажать вызов. Не знала, что сказать. Не знала, ждёт ли она от меня чего-то ещё, или то, что я сказала Андрею — пришло к ней уже в другом виде, перевёрнутым, как всегда бывает с семейными новостями.
На месте фотографии на холодильнике остался след — четыре точки от магнитов. Я каждое утро их вижу, когда достаю молоко.
Потом я поняла: я злилась не на Юлю за то, что она пришла. Я злилась на себя — за то, что знала всё это уже давно, и всё равно каждый раз находила слова, чтобы объяснить.
