Я стоял в прихожей и снимал ботинки, когда понял, что жду.
Жду чего-то. Какого-то звука из кухни. Голоса. Шагов.
Марина была дома — я видел свет под дверью. Слышал, как она передвигает что-то на плите. Но она не вышла. Не крикнула «как ты?» из-за стены. Просто ничего.
Я повесил куртку. Разулся. Прошёл в кухню сам.
— Привет, — сказал я.
— Привет, — ответила она, не оборачиваясь.
Борщ. На плите стоял борщ. Она помешивала его деревянной ложкой — той самой, старой, с обожжённым краем. Я смотрел на её спину и думал: когда это стало нормой?
Я сел за стол. Она поставила тарелку передо мной, села напротив с телефоном. Мы поели молча. Как обычно.
Но тогда, у раковины, когда я мыл за собой тарелку, меня вдруг зацепило. Я пытался вспомнить — когда она последний раз спросила, как прошёл день? Не «ты поел?», не «ты не забыл позвонить Лёше?» — а именно вот это, простое: как ты?
Я не мог вспомнить.
Стоял и тёр тарелку под струёй воды. Тёр и думал. Полгода назад? Год? Может, на день рождения моей мамы, в марте — она тогда спросила что-то такое. Или нет, это я путаю.
Я не мог вспомнить. И это было странно.
Мы живём в этой квартире двадцать два года. Трёхкомнатная, пятый этаж, без лифта — я каждый вечер поднимаюсь пешком и никогда не считал это неудобством. Привык.
Сергей и Марина — звучит как пара из советского кино. Нас так и дразнили в молодости. Мы смеялись.
Я вернул тарелку в шкаф. Марина уже ушла в комнату — я слышал, как она разговаривала по телефону с Валей, подругой. Они звонили друг другу раза три в неделю, не меньше. О чём — я особо не вникал.
Я вышел в коридор. Налил себе чай — машинально, не глядя. Встал у стены, прислонился спиной к обоям.
Снаружи мела какая-то мелочь — не снег, а так, крупа. Стучала в окно. За восемнадцать лет на одном заводе я видел тысячи таких вечеров: темнота в окне, тарелка, тишина.
Раньше тишина была другой. Не знаю как объяснить. Просто другой.
Я стоял в коридоре с чашкой чая и слышал её голос из-за приоткрытой двери.
— …нет, Валь, всё нормально, — говорила Марина. — Просто устала.
— От чего? — спросила Валя — я понял по интонации, что она на громкой связи.
— От всего. От работы. От… — Марина помолчала. — Он всё равно не слушал. Я просто перестала тратить слова.
Я не сразу понял, что речь обо мне.
Потом понял.
Чашка была горячей. Я держал её двумя руками и смотрел в стену напротив — там висела фотография с нашей поездки в Питер, лет двенадцать назад. Марина смеётся, волосы растрепались, я держу её за плечи. Я помню тот день. Мы тогда поругались с утра из-за какой-то ерунды, а к вечеру помирились прямо на Невском, и она сказала что-то смешное — я уже не помню что, но помню, что смеялся.
— Ты ему говорила? — спросила Валя.
— Много раз. Сначала говорила. Потом спрашивала. Потом перестала спрашивать. — Пауза. — Зачем спрашивать, если знаешь ответ.
— И какой ответ?
— Никакого.
Я стоял и не двигался. Чай остывал. Я думал, что сейчас выйду, скажу что-то — войду в комнату и скажу. Только не знал что.
— Может, поговорить с ним нормально? — сказала Валя.
— Валь, я двадцать лет с ним. — Голос у Марины был ровный. Не злой. Просто ровный. — Я знаю, как это заканчивается. Он скажет «да, ты права», пойдёт спать, и всё будет как раньше.
— Ну и что ты будешь делать?
Пауза.
— Ничего. Жить.
Я осторожно поставил чашку на тумбочку у зеркала. Она звякнула о лакированную поверхность. Я испугался, что Марина услышит — но она не услышала или не подала виду. Продолжала говорить о чём-то другом, уже о работе, о каком-то совещании.
Я смотрел на себя в зеркало.
Сорок шесть лет. Лоб чуть выше, чем хотелось бы. Рубашка, которую купил сам, потому что Марина давно перестала выбирать мне одежду. Я тогда удивился — обычно она следила. Но ничего не спросил.
Я думал, что это просто так. Что мы оба заняты. Что у всех так.
Марина вышла из комнаты около десяти. Я сидел на кухне — уже без чая, просто так, в темноте, включил только маленькую лампу над столом.
Она увидела меня. Чуть замедлилась.
— Ты что не спишь?
— Хочу поговорить.
Она поставила стакан под воду. Молчала секунду. Потом:
— Давай.
За окном крупа стучала в стекло. Тихо, равномерно. Холодильник гудел. Где-то сверху соседи включили телевизор — новости, кажется, приглушённо.
Я смотрел на её руки. Она держала стакан с водой и смотрела на меня — без злости, без ожидания. Просто смотрела.
— Ты давно перестала спрашивать, как у меня дела, — сказал я.
Она не удивилась.
— Да.
— Почему?
Она поставила стакан на стол. Медленно. Потом подняла на меня взгляд.
— А ты отвечал бы?
Я открыл рот. И закрыл.
Потому что я не знал. Честно — не знал. Я пытался представить: она спрашивает, я отвечаю. Что я говорю? «Нормально». «Устал». «Всё как обычно». Я бы сказал что-то из этого и пошёл смотреть телефон.
Она ждала. Не торопила.
— Не знаю, — сказал я наконец.
— Вот и я не знала.
Мы сидели. Лампа над столом гудела чуть слышно — я никогда раньше не замечал этого звука. Борщ на плите давно остыл. На окне конденсат — я видел, как капли медленно сползают вниз.
— Я думал, что у нас всё нормально, — сказал я.
— Всё нормально, — ответила она. — Просто нас нет.
Я не знал, что на это сказать. Наверное, потому что она была права.
Мы сидели за этим столом, за которым ели двадцать два года. Я вдруг вспомнил, как мы его покупали — на рынке у метро, притащили на себе, потому что не было денег на доставку. Марина тогда смеялась всю дорогу. Говорила, что мы как муравьи.
— Что ты хочешь? — спросил я.
Она долго молчала. Не уходила — просто молчала и смотрела куда-то мимо меня.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Наверное, чтобы ты сам замечал. Без того чтобы я напоминала.
— Я заметил.
— Через три года.
Я не стал спорить. Это была правда.
Мы ещё посидели немного. Потом она встала, сполоснула стакан, поставила на полку. Сказала «спокойной ночи» — спокойно, без обиды — и ушла в спальню.
Я остался на кухне.
Сидел и думал: что теперь. Не знал. Знал только одно: спать не лягу, пока не придумаю, что сказать ей завтра утром. Не «нормально». Не «всё как обычно».
Что-то настоящее.
Впервые за долгое время мне было важно — что именно.
Он заметил слишком поздно или ещё есть шанс? И кто виноват в том, что двое просто перестали говорить?
