Мама позвонила мне в марте. Не Ольге — мне.
Голос был тихий, немного виноватый. Она никогда не умела просить.
— Лена, забери меня домой. Я не хочу здесь.
Я помолчала. За окном шёл мокрый снег. Я стояла на кухне в своей однушке на Щёлковской и смотрела, как снежинки налипают на стекло и тут же тают.
— Ты слышишь? — спросила мама.
— Слышу, — сказала я. — Слышу, мам.
Дом престарелых в Мытищах стоил двадцать восемь тысяч в месяц. Ольга платила исправно — каждое первое число, переводила с карты, присылала мне скрин квитанции. Иногда добавляла голосовое: «Всё оплатила, как там мама?»
Как там мама — я знала. Ездила каждые две недели. Привозила домашнее — котлеты, сырники, банку варенья. Мама всегда ела молча, потом говорила спасибо и смотрела в окно.
Там, за окном, был асфальтовый двор и скамейка, на которой никто не сидел.
Я спросила Ольгу. Написала в мессенджер, как всегда пишут когда боятся позвонить.
Оль, мама просит забрать. Ты как?
Она ответила через день.
Лен, ну ты же понимаешь. У меня работа, Артём, дети в школе. Я плачу — это моя часть. Ты ближе, тебе удобнее.
Я перечитала три раза.
Мне было сорок девять. Я работала бухгалтером в небольшой фирме, детей не было, муж ушёл семь лет назад. Тебе удобнее — наверное, это так и выглядело со стороны.
Но тогда я ещё не знала, на что соглашаюсь. Казалось — ну что такого. Мама. Она же мама.
───⊰✫⊱───
Я забрала маму в апреле.
Комната у неё была небольшая, но чистая. Казённые белые стены, тумбочка, телевизор на кронштейне. На подоконнике стоял горшок с геранью — я привезла его ещё в ноябре.
Мама сидела на кровати и держала на коленях пакет. Уже собранный. Она ждала.
— Всё готово, — сказала она. — Я думала, ты не приедешь.
— Я всегда приезжаю, — ответила я.
Мы вышли. Я несла сумку, мама шла рядом, медленно, опираясь на меня. В коридоре нас догнала нянечка — Валентина Петровна, пожилая, добрая, с вечно усталым лицом.
— Зинаида Михайловна, вы уходите? — спросила она маму.
— Ухожу, — сказала мама. И добавила тихо: — Домой.
Валентина Петровна посмотрела на меня. Что-то в её взгляде было такое — не жалость, нет. Скорее понимание. Как будто она уже видела таких дочерей. И таких мам.
В машине мама молчала всю дорогу. Смотрела в окно. Иногда улыбалась чему-то своему.
Я не спрашивала — чему.
Ольга написала вечером.
Ну как мама? Доехали нормально?
Я ответила: нормально. И закрыла телефон.
───⊰✫⊱───
Три года.
Я не считала дни — но тело считало само. Спина. Плечи. Сон, который стал поверхностным — я просыпалась от каждого звука из маминой комнаты.
Работать я продолжала — переговорила с шефом, перешла на частичную удалёнку. Зарплата упала. Ничего страшного, сказала я себе. Временно.
Временно длилось три года.
Первые месяцы мама держалась — готовила иногда, сидела у телевизора, ходила до кухни сама. Мы пили чай по утрам, она рассказывала про детство, про деревню, про отца, которого я не помнила. Это было даже хорошо. Почти хорошо.
Потом стало хуже.
Сначала ноги — стала падать, один раз сильно. Потом память — начала путать дни, меня иногда называла Олей. Я не поправляла. Потом уже почти не вставала.
Я научилась всему. Делала уколы. Меняла постельное. Кормила с ложки — медленно, терпеливо, по одной ложке. Заказывала памперсы на Озоне, выбирала по размеру и цене, читала отзывы.
Ольга звонила раз в неделю. Иногда реже.
— Как мама?
— Плохо, — говорила я. — Ноги совсем не ходят. Спит много.
— Понятно, — отвечала Ольга. — Лен, а врач что говорит? Ты к врачу обращалась?
— Обращалась.
— Ну и?
— И ничего. Возраст.
Пауза.
— Может, обратно в пансион? Там всё-таки специалисты…
— Мама не хочет в пансион.
— Ну она многого не хочет, — сказала Ольга. Не зло. Просто устало.
Я промолчала.
Посуда на сушилке. Мамины таблетки в пронумерованных стаканчиках. Вторник, среда, четверг — я разложила на неделю вперёд.
Это был мой мир. Три года.
Один раз я не выдержала — написала Ольге ночью, когда мама долго не могла заснуть и звала: не меня — папу, которого не было уже тридцать лет.
Оль, я не могу больше одна. Приедь хоть на неделю.
Она ответила утром.
Лен, ну ты же знаешь как у меня. Артём сейчас на проекте, дети одни не останутся. Я скоро приеду, обещаю. Ты держись.
Я держалась.
Я думала: может, она и правда не может. Может, это честно — она платит, я рядом. Может, так бывает — семьи делят по-разному.
Потом мама звала её. В бреду, вполголоса. Оля. Оленька, приедь.
Я сидела рядом и держала её руку.
Ольга так и не приехала.
───⊰✫⊱───
Мама умерла в феврале. Тихо — утром, во сне. Я зашла в семь, она уже не дышала.
Февраль. За окном было серо. Воробьи на проводах.
Я позвонила в скорую. Потом Ольге.
Ольга приехала через два дня — на похороны. С мужем, без детей. В чёрном пальто, с красными глазами. Она плакала по-настоящему — я видела.
Мы стояли у гроба рядом. Я держала маму за руку последний раз — рука была холодная и лёгкая, совсем лёгкая.
Ольга держалась за мою руку.
Я думала: вот мы снова вместе. Только поздно.
Поминки были дома — у меня. Мамина квартира, в которой я прожила три года. Соседка Нина Васильевна принесла пироги. Пришли двое маминых подруг — обе уже немолодые, обе плакали.
За столом говорили о маме. Хорошее — какой была добрый человек, как умела слушать, как варила пироги с капустой на Пасху.
Пирогов с капустой я не пробовала уже три года. Всё некогда было.
Ольга говорила много. Вспоминала детство — как мама шила им платья к первому сентября, как возила на море в Анапу. Она говорила хорошо, искренне. Я слушала.
Потом гости разошлись. Осталась Нина Васильевна — помогла убрать со стола, тихо ушла.
Мы с Ольгой остались вдвоём.
Она налила себе чай. Обняла кружку двумя руками.
— Лена, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты знала. Я тоже делала что могла. По-своему. Я платила всё это время — это тоже вклад. Мы обе делали что могли.
Я смотрела на неё.
Чайник на плите. Тот самый — мамин, белый, со сколотой крышкой. Я собиралась выбросить, но не выбросила.
Ольга смотрела на меня и ждала. Наверное, ждала кивка. Или слов — да, конечно, ты права, обе старались.
— Ты платила, — сказала я. — Да.
Она чуть расслабилась.
— Мама умерла у меня на руках, — продолжила я. — Она звала тебя. В последние месяцы — каждый день. Оля. Оленька.
Ольга опустила глаза.
— Лена…
— Я не виню тебя, — сказала я. Это была правда. — Ты жила свою жизнь. Я — свою.
Я встала. Взяла пальто со спинки стула.
— Ты куда? — спросила Ольга.
— Домой, — сказала я.
— Но это твой дом…
— Уже нет, — ответила я. — Квартира мамина. Разберёмся потом. По закону.
Я застегнула пальто. Взяла сумку.
Ольга сидела за столом — с кружкой, с красными глазами, в чёрном.
Она осталась одна в маминой квартире. Первый раз за три года.
───⊰✫⊱───
Я шла по улице.
Февраль. Было холодно, но я не торопилась. Шла медленно — мимо Пятёрочки, мимо аптеки, мимо детской площадки, где не было детей.
Три года я почти не выходила просто так. Всегда с целью — в аптеку, в магазин, к врачу. Всегда с мыслью о том, что мама одна, надо вернуться.
Сейчас некуда было торопиться.
Я думала об Ольге. О том, что она не плохой человек. Что она любила маму — по-своему, на расстоянии, переводами с карты. Что, может быть, она и правда не могла иначе. Что мир устроен так, что кто-то платит деньгами, а кто-то — жизнью. И оба считают это честным.
Только мама звала Олю.
Не меня. Её.
Я остановилась у лавочки во дворе. Присела. Достала телефон — там было несколько пропущенных от Ольги. Я убрала телефон обратно.
За этот год мне исполнится пятьдесят три. Я не помню когда последний раз ездила в отпуск. Не помню когда последний раз спала до восьми утра. Не помню когда последний раз думала о себе дольше пяти минут.
Мама умерла.
Сестра сказала: мы обе делали что могли.
Может, это правда. Может, она действительно так считает.
Просто у нас с ней очень разные представления о том, что значит — мочь.
И теперь я одна. Совсем.
───⊰✫⊱───
А вы как думаете: деньги — это тоже помощь? Или есть вещи, которые деньгами не заменить?
