— Собирай вещи, — сказал я, бросив её разблокированный планшет на кухонный стол.
Стекло глухо стукнуло о столешницу. Экран всё ещё светился белым фоном мессенджера. Алина стояла у плиты, держа в руках половник. С плиты поднимался пар от кипящих пельменей — самых дешевых, из «Пятёрочки», потому что мы экономили буквально на всём.
Она медленно опустила половник на подставку. Красные пятна поползли по её шее, скрываясь под воротником домашней футболки.
Четыре года я жил от одного цикла до другого. Четыре года зачеркивал дни в календаре, высчитывал овуляции, сдавал унизительные анализы в холодных кабинетах репродуктологов. Три попытки ЭКО. Три раза мы проходили через стимуляцию, пункции, подсадки и недели звенящего ожидания, которые всегда заканчивались одной полоской на тесте и её слезами в ванной.
Полтора миллиона рублей. Я откладывал с каждой зарплаты, брал дополнительные смены, отказался от отпуска, пересел на метро. Я вложил в эти попытки все наши сбережения до последней копейки. И вот, полтора месяца назад, она наконец вышла из ванной с дрожащими руками и показала мне тест с двумя яркими красными линиями. Я тогда осел на край ванны и закрыл лицо руками.
А сегодня утром она забыла планшет дома. Он пиликнул уведомлением о доставке корма для кота. Я смахнул шторку на экране и увидел сообщение от контакта «Денис работа». Текст, который не должен был существовать. Текст, в котором обсуждалось, как ловко получилось замаскировать «наш маленький залет» под удачный протокол ЭКО, и что «Миша ничего не заподозрил, он так счастлив, пусть воспитывает».
— Ты не понимаешь, — её голос дрогнул, когда она посмотрела на экран планшета. — Миш, выслушай меня.
— Сумка в шкафу. У тебя десять минут.
Я развернулся и пошёл в спальню. Достал с верхней полки её синий чемодан. Колесико скрипнуло, когда я опустил его на ламинат. Я открыл дверцу шкафа и начал сбрасывать внутрь её вещи. Свитера, джинсы, платья — всё в одну кучу, без разбора.
Я боялся остановиться. Боялся, что если замру хотя бы на секунду, то начну крушить мебель. Мне было стыдно перед самим собой. Все эти годы я грыз себя ночами, думая, что проблема во мне. Что я какой-то бракованный, неполноценный мужчина, раз не могу дать жене то, что у других получается случайно. Я слушал вздохи своей матери: «Сынок, вам уже к сорока дело идет, когда же внуки?». Я терпел сочувствующие взгляды друзей. Я построил вокруг этого ребенка всю свою жизнь.
Она появилась в дверях спальни. Лицо бледное, глаза огромные, блестящие от подступающих слез.
— Миша, не делай этого. На улице ноябрь. Куда я пойду?
Я молча застегнул молнию на чемодане. Она заела на углу, прикусив край белого свитера. Я дёрнул сильнее, ткань треснула.
— К Денису. К маме. В гостиницу. Мне плевать.
Я потянул чемодан за ручку, направляясь к коридору. Алина отступила на шаг, прижимая руки к животу. К тому самому животу, в котором рос ребенок, которого я уже считал своим. Которому я уже выбрал имя.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Мы стояли в прихожей. В квартире было тихо, только на кухне продолжала булькать вода в кастрюле.
— Я просто хотела, чтобы ты перестал сходить с ума! — вдруг крикнула она. Голос сорвался на визг. — Ты же помешался на этих клиниках! Ты смотрел на меня с таким разочарованием каждый раз, когда приходили отрицательные результаты ХГЧ. Ты перестал со мной разговаривать о чем-либо, кроме фолликулов и эндометрия! Я хотела дать тебе семью! Хотела, чтобы мы просто стали нормальными людьми!
Она дышала тяжело, грудь ходила ходуном. В её словах не было издевки. Только отчаяние загнанного в угол человека. Она действительно верила, что спасает наш брак таким диким, извращенным способом.
— Нормальными людьми? — я остановился у входной двери. Мои пальцы стиснули пластиковую ручку чемодана так, что побелели костяшки. — Нормальные люди не спят с другими, пока их мужья оплачивают гормональную терапию.
— Это была ошибка! Один раз! Корпоратив, я выпила, я сорвалась из-за стресса! А потом клиника… врач сказал, что всё получилось… Я думала, это знак. Думала, что это твой ребенок, от ЭКО! Я сама не знала наверняка до прошлого месяца!
Я открыл дверь. Сквозняк из подъезда сразу ударил по ногам. Лифт в нашей четырнадцатиэтажке снова не работал, в шахте гулял ветер.
— Пошла вон.
— Миша, я беременна! — она вцепилась в мой рукав. Пальцы у неё были ледяные. — Врачи запретили мне нервничать! У меня угроза срыва! Ты не можешь выгнать меня на ночь глядя!
Может быть, я действительно был виноват. Может быть, моя одержимость этим нерожденным ребенком выдавила из нашего дома всё остальное. Я не дарил ей цветы уже два года — мы копили. Мы не ездили в отпуск — мы копили. Я превратил её в инкубатор для своей мечты, а когда инкубатор давал сбой, я отворачивался к стене и молчал сутками. Я сам создал эту ловушку.
Я опустил глаза. На тумбочке лежала связка моих ключей. Рядом — рекламный буклет из магазина детских колясок. Я аккуратно, кончиком указательного пальца, подвинул буклет так, чтобы его край идеально совпадал с краем тумбочки. Выровнял.
Потом взял её за локоть. Не грубо, но сильно. И вывел на лестничную клетку.
— Ключи оставь на тумбочке.
Она смотрела на меня, не веря. В одних домашних тапочках и тонкой кофте. На улице лил ледяной дождь со снегом. До ближайшей станции электрички было три километра, а такси в наш спальный район в такое время ехало минут сорок.
— Ты пожалеешь об этом, — тихо сказала она. Голос стал плоским, мертвым. Она сняла ключи с брелока и бросила их на коврик.
Я выставил чемодан за порог и закрыл дверь. Повернул замок на два оборота. Щелчки прозвучали неестественно громко.
Потом пошел на кухню, выключил конфорку под разваренными пельменями и сел на табуретку. Я сидел там до утра, глядя на темнеющее окно.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Май две тысячи двадцатого шестого года. Прошло полгода с той ночи.
Алина уехала к матери в область. На развод я подал через МФЦ на следующий же день. Нас развели не сразу — из-за её беременности процесс затянулся, судья давала время на примирение. Примирения не случилось.
В апреле мне позвонила моя мать. Сказала, что видела Алину возле поликлиники с коляской. Родила. Мальчик.
А через две недели мне на работу пришло заказное письмо. Судебная повестка. Алина подала иск на установление отцовства и взыскание алиментов. В заявлении она указывала, что ребенок зачат в браке, с помощью процедуры ЭКО, которую я оплачивал, и что её переписка с коллегой была «эмоциональной ошибкой на фоне гормонального срыва», а биологическим отцом являюсь я. Суд назначил генетическую экспертизу.
Я сдал слюну в лаборатории в прошлый вторник. Алина с младенцем приезжала в другой день, мы не пересекались.
Сейчас я сидел перед экраном рабочего компьютера в пустой квартире. Было четыре часа дня. Суббота.
На почту пришло письмо от клиники. Тема: «Результаты лабораторного исследования №4892». Вложение — файл в формате PDF.
Клик.
Файл загрузился.
Я перестал дышать. Воздух в комнате словно сгустился, стал тяжелым, как вода.
В открытую форточку тянуло резким, химическим запахом свежего асфальта — во дворе рабочие со вчерашнего дня латали ямы. Запах оседал на языке горечью. Где-то за стеной, у соседей сверху, монотонно, с равными интервалами бубнил телевизор — шла какая-то дневная передача. Холодильник на кухне включился с громким щелчком и начал мелко вибрировать. Эта вибрация отдавалась в полу, переходя в мои ботинки.
Моя правая рука лежала на компьютерной мыши. Пластик был неприятно гладким, холодным и немного влажным от пота на ладони. Я провел большим пальцем по ребру мышки, нащупав забившуюся в стык пылинку. Ковырнул её ногтем.
Надо будет заехать в автосервис на следующей неделе, поменять масло в коробке передач. Давно собирался.
Я смотрел на монитор. На белый лист с синей печатью внизу. Глаза цеплялись за столбцы цифр, локусы, аллели — медицинскую тарабарщину, которую я не понимал. Я прокрутил страницу вниз, к заключению. Черные буквы на белом фоне. Четкий, сухой язык фактов.
Вероятность отцовства: 0,00%.
Исключено.
Я откинулся на спинку кресла. Кресло скрипнуло. Я почувствовал, как напряжение, державшее мои плечи каменной хваткой последние шесть месяцев, вдруг исчезло. Просто растворилось. Руки стали легкими, почти невесомыми.
Я взял телефон со стола. Нашел в контактах номер, который не удалял всё это время. Нажал на вызов.
Гудки шли долго. Она взяла трубку только на пятом. На фоне плакал ребенок. Тонкий, надрывный звук.
— Да, — её голос был уставшим, бесцветным.
— Результаты пришли, — сказал я. Мой собственный голос звучал ровно. Ни злости. Ни радости. — Ноль процентов, Алина.
На том конце повисла тишина. Плач ребенка стал громче, потом резко стих — видимо, она ушла в другую комнату.
— Ясно, — наконец произнесла она. — Значит, Денис.
— Суд в четверг. Я принесу оригинал. Больше мне не звони.
Я нажал отбой.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Вечером я собрал оставшиеся вещи из детской.
Детская была самой светлой комнатой в квартире. Я сам клеил здесь обои — кремовые, с едва заметными звездами. Сам собирал комод для пеленания. Кроватку мы купить не успели.
Я вынес в мусорный контейнер рулоны запасных обоев, банку с краской для плинтусов и стопку журналов для будущих мам, которые Алина забыла на подоконнике. Когда я вернулся, квартира показалась мне огромной. Пустой и гулкой.
Я прошел на кухню, налил в стакан воды из-под крана и выпил залпом. Вода была ледяной, ломило зубы.
Всё закончилось. Больше не нужно было вздрагивать от звонков с незнакомых номеров, ожидая юристов или врачей. Не нужно было считать дни цикла, сдавать анализы и смотреть на чужих детей на детской площадке с сосущей тоской в груди. Не нужно было гадать, кто из нас виноват.
Я подошел к прихожей. Включил свет.
На обувной полке, в самом углу, лежал крошечный белый носочек. Наверное, выпал из её чемодана в ту ночь, когда я скидывал вещи. Я поднял его. Ткань была мягкой, почти невесомой. Я подержал его на раскрытой ладони несколько секунд, затем подошел к мусорному ведру и разжал пальцы.
В квартире было тихо. Ипотека выплачена наполовину. Больше чужих вещей в этом доме не будет.
