Три черных мусорных пакета с глухим стуком упали в сугроб у калитки. За ними полетела зимняя куртка. С меховым воротником. Катя стояла на крыльце в одном тонком свитере. Мороз минус пятнадцать, а она даже не ёжилась.
Следом за курткой из дверей выскочила Нина Алексеевна.
— Ты что творишь, дрянь!
Крик стоял на всю улицу. Собаки соседские зашлись лаем.
Я всё это видела с самого начала. Живу через забор. Хочешь не хочешь — видишь.
Обычная была семья. Катя да Серёжа. Четыре года назад поженились. Дом взяли в ипотеку, тут, на нашей улице. Нина Алексеевна, мать Серёжкина, сразу всем в автолавке раструбила: она молодым помогла. 800 тысяч рублей дала на первый взнос. Дачу материнскую продала и отдала.
Деньги большие. Для деревни — огромные.
Только Нина Алексеевна вместе с деньгами будто и право на жизнь их купила.
Первый год она просто приезжала по выходным. Заходила в дом без стука. Своим ключом открывала.
Как-то летом стою я у теплицы. Слышу, окна у них открыты.
— Катя, ты почему борщ на свинине варишь? — голос свекрови звенел от возмущения. — Серёже тяжелое мясо нельзя. У него желудок слабый с детства.
— Он сам просил погуще, Нина Алексеевна.
— Мало ли что он просил. Ты жена, ты думать должна. Выливай и ставь куриный.
Катя тогда смолчала. Звякнула кастрюля о раковину. Вылила.
Дальше — пошло. Капля за каплей.
Катя работала в теплицах за райцентром. Три грядки клубники дома держала на продажу. Уезжала затемно, приезжала по темноте. Серёжа на пилораме устроился. Только недолго он там пробыл. Полгода — и ушел.
Сказал, спина болит доски ворочать.
Стал дома сидеть. Искать себя.
А ипотека сама себя не заплатит. 25 тысяч рублей каждый месяц вынь да положь. Плюс коммуналка, плюс дрова купить. Катя брала подработки. Серёжа смотрел телевизор и чинил старую «Ниву» в гараже.
Я зашла к ним как-то за солью в ноябре. Катя сидела на кухне. Клеенка на столе протертая, чашка с отбитой ручкой.
— Катя, ты бы отдохнула, — говорю. — Лица на тебе нет. Серые круги под глазами.
Она подняла на меня глаза.
— Некогда отдыхать, Вера Петровна. Завтра платеж по кредиту.
— Серёжа-то что?
— А Серёжа отдыхает.
Она мотнула головой в сторону комнаты. Оттуда храп доносился. В два часа дня.
Нина Алексеевна всё это видела. Приезжала теперь чуть не каждый день. Только вину видела не в сыне.
Как-то мы столкнулись с ней у колонки.
— Вера, ну ты посмотри на неё, — Нина Алексеевна с остервенением качала ручку насоса. — Ходит как мышь серая. Дома бардак. Серёжа мой от такой тоски и запил.
— Нина, так она работает за двоих.
— И что? Все работают! Бабья доля такая. Я вон тоже пахала, и ничего. Мужику уют нужен. А она только пилит его за копейки.
Зимой грянул гром.
Я сидела дома, вязала носки. Стук в дверь. Открываю — Катя. Стоит на пороге, губы дрожат. В руках бумажка какая-то смятая.
Прошла в кухню, села на табуретку.
— Налей воды, Вера Петровна.
Я молча налила в стакан. Она выпила залпом. Положила бумажку на стол.
— Что это, Кать?
— Письмо из банка. Судебное.
Я надела очки. Глянула. Сумма стояла ровная, страшная. 650 тысяч рублей долга.
— Откуда это? Ипотеку же платишь?
— Ипотеку плачу. А это кредит. Потребительский. Серёжа взял полтора года назад. Мне ни слова не сказал.
— На что взял-то?
— Говорит, хотел бизнес открыть. Биткоины какие-то покупал. В интернете. Всё прогорело. Теперь приставы дом описывать придут.
Она сидела прямо, ссутулившись. Костяшки пальцев побелели.
— Что делать будешь? — спрашиваю.
Она промолчала. Встала, сухо сказала «спасибо» и ушла.
На следующий день к ним примчалась Нина Алексеевна.
Я вышла во двор снег чистить. Слышимость у нас отличная. Забор — сетка одна.
На летней кухне у них дверь была приоткрыта.
— Катя, ты не понимаешь! — голос свекрови срывался на визг. — Его посадят! Или убьют эти коллекторы!
— Нина Алексеевна, я тут при чём. Это его долг.
— Вы семья! В горе и в радости, забыла?
Я подошла поближе к забору.
— Я четыре года ипотеку одна тяну, — Катя говорила тихо, но твердо. — Я за свет плачу, продукты покупаю. Я его одеваю.
— Он оступился! С кем не бывает. У тебя же от родителей осталась земля в соседней деревне. Продай!
— Не продам. Это на черный день.
— Вот он и настал, черный день! — Нина Алексеевна ударила кулаком по столу. Посуда звякнула. — Ты жена или кто? Он отец твоих будущих детей! Продай землю, закрой его долг. А потом вместе всё отработаете.
Серёжа сидел тут же. Я видела его в окно. Сидел, опустив голову. Не проронил ни слова. Прятался за мамкину юбку.
— Нет.
Катя сказала это просто. Как отрезала.
— Что значит нет? — свекровь задохнулась.
— Значит, нет. Я не буду платить за его глупость. Пусть идет работать.
Нина Алексеевна вылетела на крыльцо. Красная, как кумач.
— Я в этот дом 800 тысяч вложила! — орала она на весь двор. — Мои деньги тут! Мой первый взнос! А ты, нищебродка, моего сына в тюрьму отправить хочешь? Да я тебя выживу отсюда!
Она схватила пальто и убежала со двора.
Катя осталась одна. Я думала, заплачет. Нет. Она взяла лопату и стала молча кидать снег.
Прошла неделя. Долг никто не гасил. Серёжа продолжал пить пиво по вечерам. Говорил, что мать всё решит. Мать искала деньги по родственникам. Никто не давал.
И вот то самое морозное утро.
Три мусорных пакета. Куртка на снегу.
Катя вынесла вещи за калитку.
Нина Алексеевна прибежала разбираться, как только Серёжа ей позвонил.
— Дрянь! — кричала свекровь, брызгая слюной. — Из собственного дома мужика гонишь? Я милицию вызову! Я тебя засужу! Мои деньги в этом доме!
Катя стояла на крыльце. Спокойная до жути.
— Забирайте, Нина Алексеевна.
— Что забирать? Мужа законного, как собаку, выкидываешь?
— Я не выкидываю. Я сама ухожу.
Свекровь осеклась. Серёжа, стоявший за спиной матери в одних тапках на босу ногу, уставился на Катю.
— Как уходишь? — спросил он хрипло.
— А вот так, — Катя спустилась по ступенькам. В руках у неё была одна спортивная сумка. — Дом наполовину твой. Живите. Мама же 800 тысяч дала. Вот и владейте.
Она подошла к калитке.
— Только ипотека тоже наполовину твоя, Серёжа, — бросила она через плечо. — И долг твой. Банк вчера прислал уведомление. Они расторгают договор. Через месяц дом выставят на торги. Я свою долю продавать не буду. Пусть забирают за долги.
Нина Алексеевна схватилась за сердце.
— Ты… ты всё это время знала? Знала и молчала? Да как ты смеешь! Мои 800 тысяч пропадут!
— И мои четыре года пропадут. Квитанции я забрала. Платить больше не буду. Ни копейки.
Катя толкнула калитку. Вышла на дорогу.
— Ты куда пойдешь, дура? — крикнула ей в спину Нина Алексеевна. — Приползешь ведь!
Катя не обернулась. Она пошла в сторону автобусной остановки.
Серёжа остался стоять на морозе. В тапках. С тремя мешками своих нестираных вещей. Мать завыла в голос, проклиная невестку на чём свет стоит.
Уехали они на следующий день. Серёжа перебрался к матери в однушку. Дом остался стоять пустой, холодный. Банк его забрал через полгода. Нина Алексеевна до сих пор по всей деревне Катю кроет последними словами. Говорит, бросила мужика в беде, разрушила семью из-за бумажек, еще и материнские деньги в трубу пустила. Мол, могла бы землю продать, спасти всех, а выбрала себя.
А Катя уехала в райцентр. На развод подала. Говорят, работает теперь в хорошем магазине.
Я смотрю на пустые темные окна их дома и думаю. В горе и в радости — это правильно, конечно. Так нас учили. Только если один везет, а второй сверху ноги свесил да еще и погоняет — долго ли тащить?
А вы бы стали тянуть такой воз дальше?
