Осень в том году выдалась на редкость стылая. Ветер гонял по деревенской улице сухую, колючую пыль пополам со снегом, срывал последние бурые листья с ранеток. Зайдёшь в медпункт — топи не топи, а по полу всё равно сквозняк тянет. Я в такие дни свою старую сумку с тонометром собираю поплотнее, шарф шерстяной на поясницу мотаю и иду по дворам. Пожилым людям в такую погоду особенно тоскливо.
Вот и к Катерине я тогда заглянула. Изба у неё крепкая, ещё покойным мужем рубленная. В сенях пахло квашеной капустой и сушёными яблоками. В самой горнице тепло стояло густое, печное, настоящее. На стене ходики мерно отсчитывали секунды. Катерина сидела у стола, перебирала какую-то крупу. Увидела меня, поднялась неспешно. Обычная она была для наших мест: сухонькая, прямая, только вокруг глаз морщины глубокие, как тропинки в лесу, разбегались.
— Проходи, Степановна, — говорит. — Чайник только закипел. Давление будем мерить или так посидим?
— И померим, и посидим, — отвечаю, снимая пуховик.
Сидим мы с ней, чай из блюдечек пьём. И тут Катерина пошла к своему старому сундуку — за чистым полотенцем, чтобы мне руки после осмотра вытереть. Крышка сундука тяжело так скрипнула. Катерина наклонилась, переложила стопку простыней, и вдруг из-под них что-то выпало на половик. Стукнуло глухо.
Я глянула — а там конёк. Деревянный, небольшой, с ладонь размером. Вырезан грубовато, но с душой: грива зубчиками, ножки толстенькие. Только дерево потемнело совсем, чуть ли не чёрным стало.
Катерина замерла. Опустилась на колени у сундука. Взяла этого конька своими покрасневшими от горячей воды руками. И так осторожно взяла, будто он стеклянный.
— Откуда это у тебя, Катя? — спрашиваю тихо. Знаю ведь её семью давно. Дочь у неё в городе, сын на севере работает. Внуки уже большие. А игрушка — словно из прошлого века.
Она молчала долго. Положила конька на ладонь, пальцем по деревянной гриве провела.
— Это Васеньки моего, — голос у неё не дрогнул, только тише стал. — Муж тогда ещё до рождения вырезал. Ждали мы его, первенца-то.
И тут я вспомнила. Была в деревне такая давняя, почти забытая быль. Ещё до того, как я фельдшером сюда приехала. Говорили старухи, что первый ребёнок у Катерины не выжил. Ушёл тихо, и сорока дней не пожив. Схоронили под берёзой на старом кладбище.
Катерина завернула конька обратно в белый чистый платочек. Бережно так уголки заправила.
— Сорок лет храню, — сказала она, не глядя на меня. — Дети потом родились, росли. Игрушек им накупили. А этого… не смогла отдать. Ни своим, ни чужим. Лежит вот. Словно часть его тут осталась.
Больше мы об этом не говорили. Я давление ей смерила, таблетки оставила и ушла. А на душе тяжесть такая легла. Столько лет прошло, а человек всё носит в себе эту невидимую ношу, не отпускает.
Зима в тот год долгая была, снежная. А как весна пришла, ручьи отзвенели, так в деревню радость приехала. Внук Катерины, Пашка, с молодой женой Аней в гости заявился. Да не одни приехали. Аня на руках свёрток держала — правнука Катерины, Илюшку. Месяц назад родился.
Дом у Катерины сразу ожил. Пелёнки на верёвках во дворе захлопали на ветру, детским мылом запахло. Гомон, смех, Аня то и дело во двор выбегает. Пашка дрова колет, плечистый, рубаха на спине от пота намокла. Жизнь ключом бьёт.
Меня Катерина сама позвала — на мальчонку посмотреть, мало ли, пупок проверить, как спит расспросить. Я пришла вечером. Солнце уже за лес садилось, заливая горницу мягким золотым светом.
Илюшка лежал на широкой кровати. Крепенький такой, кулачки сжал, глазёнками по сторонам водит. Аня рядом сидит, улыбается. Пашка у косяка прислонился, смотрит на них гордо. А Катерина чуть поодаль стоит. Руки перед собой сцепила, так побелели пальцы. Смотрит на правнука, и глаза у неё блестят странно.
— Баб Кать, — говорит Пашка, — ты бы подошла, на руки взяла. Чего там стоишь?
А Катерина вдруг развернулась и пошла в дальний угол. К тому самому старому сундуку. Снова скрипнула тяжёлая крышка. Слышно было, как она там вещи перекладывает.
Достала. Белый платочек. Подошла к кровати медленно, словно ноги у неё ватные стали. Развернула ткань.
— Вот, — говорит хрипло. И протягивает Ане потемневшего деревянного конька.
Аня сперва растерялась. Игрушка старая, неказистая. Современные дети с музыкальными машинками играют. Она на Пашку глянула, а тот молчит. Он-то в семье рос, может, и слышал когда краем уха ту историю.
— Это конёк, — Катерина положила игрушку рядом с ручкой младенца. — Из крепкого дерева. Пусть у Илюши будет. Пусть играет, как подрастёт.
Малыш вдруг дёрнул ручкой и пальчиками зацепил деревянную ножку конька. Сжал крепко, не отпускает.
И тут Катерина выдохнула. Просто выдохнула всю свою тяжесть. Она опустилась на край кровати, прикрыла глаза рукой, а плечи её чуть заметно опустились. Будто невидимая стена, которую она сорок лет вокруг своей памяти строила, рухнула в один миг.
Я стояла у двери, сумку свою поправляла, а у самой глаза на мокром месте стали. Никто в комнате ничего не сказал. Только ходики на стене тикали, да Илюшка тихонько кряхтел, сжимая тёмное, гладкое от времени дерево.
Смотрю я теперь на Илюшу, когда они летом в деревню приезжают. Бегает по двору, босыми пятками пыль поднимает, а в руке деревянный конёк зажат. Игрушка старая, а ребёнку милее всех новых машин оказалась. Смотрю и думаю: что же это такое — материнская память? Столько лет хранила в темноте сундука, не отдавала, а ради новой жизни — отпустила.
А вы как считаете, дорогие мои? Нужно ли так долго нести в себе эту память о неслучившемся, или только передав её другому, мы можем по-настоящему исцелиться?
