Я положила пухлый белый конверт на обувницу в прихожей. Из спальни доносился тяжелый, прерывистый храп Антона. Я стояла в расстегнутом пальто, прислушиваясь к этому звуку, который ненавидел весь подъезд, и смотрела на сбитый коврик. В конверте лежали шестьдесят тысяч рублей — ровно столько стоила аренда этой московской однушки, которую Антон вчера отказался оплачивать, потому что спустил всю зарплату в баре. Десять лет они были женаты. Десять лет я неизменно вставала на сторону невестки, защищая её от собственного сына. Я не стала разуваться, просто прошла по линолеуму, оставляя влажные следы.
На кухне пахло свежевымытым полом и валокордином. Аня сидела спиной ко мне. Она не плакала. Пятый этаж старой хрущевки, без лифта — пока я поднималась со своими больными коленями, я успела придумать целую речь о том, как мы снова возьмем всё в свои руки.
Анна обернулась. Под глазами залегли серые тени, волосы были собраны в небрежный пучок. Она сгребала в мусорный пакет осколки от тарелки, которую Антон разбил ночью.
— Раздевайтесь, Галина Петровна, — тихо сказала она, вытирая руки о кухонное полотенце. — Чайник только что вскипел. У меня даже пряники есть.
Это прозвучало так обыденно, так по-родственному, что у меня защемило где-то под ребрами. Я всегда гордилась тем, что не стала классической свекровью-монстром. Когда Антон впервые поднял на неё руку, я приехала с полицией. Когда он запил во второй раз, я сама нашла врача. За эти годы я оплатила пять кодировок. Четыреста пятьдесят тысяч рублей ушли на частные клиники, психологов и погашение его микрозаймов, лишь бы коллекторы не звонили Ане на работу.
Я стянула пальто, повесила его на спинку табурета и села. Аня поставила передо мной кружку с отколотой ручкой.
— Я принесла деньги за квартиру, — сказала я, придвигая к ней лоток с домашними котлетами, который достала из пакета. — Хозяйке завтра переводить. И я звонила в клинику на Бауманской. Они готовы забрать его на месяц. Мы справимся, Анечка. Я помогу.
Она не притронулась к кружке. Села напротив, сложив руки на столе. В её телефоне, лежавшем рядом, высветилось уведомление — экран загорелся, показывая открытую вкладку сайта по поиску жилья.
— Я съезжаю в субботу, — ровным тоном произнесла Анна. — Заявление в суд отправлено вчера. Разводят без присутствия, если нет споров по имуществу. А делить нам нечего.
Я поперхнулась горячим чаем. Кружка звякнула о блюдце.
— Аня, подожди. Это просто очередной срыв. Ты же знаешь, мы его вытянем. Я дам денег на первоначальный взнос, возьмете свою ипотеку. Хватит скитаться. Я же всегда была за тебя!
Мне казалось, что я предлагаю ей спасательный круг. Я искренне верила, что мы в одной лодке. Страх того, что она уйдет и тридцатишестилетний пьющий мужик вернется в мою двухкомнатную квартиру, заставлял меня действовать быстро. Я не хотела признаваться себе, что все эти годы спонсировала их семью только из ужаса перед перспективой доживать старость рядом с алкоголиком.
— За меня? — Аня усмехнулась, но улыбка не коснулась глаз. — Вы не за меня были, Галина Петровна.
Она встала, подошла к окну и прислонилась лбом к холодному стеклу.
— Вы же знали, что он начал пить еще до нашей свадьбы. Но промолчали. А потом, когда я хотела уйти в первый раз, вы принесли те деньги на аренду. Вы оплачивали клиники. Вы привозили сумки из Пятёрочки, чтобы мне не нужно было думать, на что купить еды, когда он всё пропивал.
— Я помогала тебе! — мой голос дрогнул. Я принялась нервно разглаживать край цветастой клеенки на столе.
— Вы покупали себе спокойствие, — Анна повернулась ко мне. — Вы платили мне, чтобы ваш сын не жил у вас. Чтобы это я, а не вы, выслушивала по ночам его бред. Чтобы я отмывала прихожую. Я была не невесткой. Я была его бесплатной сиделкой, которой вы иногда подкидывали премию, чтобы не сбежала.
Воздух на кухне вдруг стал густым и тяжелым.
Запах кислого перегара из спальни смешивался с резким ароматом хлорки, которой Аня залила раковину. Эта едкая смесь резала обоняние, вызывая тошноту.
Старый холодильник в углу внезапно задрожал и включился с дребезжащим, металлическим гулом, заполняя паузу. За стеной, у соседей, надрывно работал телевизор — кто-то вел утреннее шоу, неестественно бодрые голоса сливались в неразборчивый шум.
Я опустила глаза на свои руки. Пальцы, сжимавшие толстый фаянс чашки, побелели и онемели от напряжения. Клеенка под запястьями была холодной и чуть липкой, с мелкими пупырышками дешевого узора в виде подсолнухов.
Мой взгляд зацепился за черный скол на ободке кружки. Антон отколол этот край три года назад, когда кинул посуду в стену. Я тогда тоже сидела здесь.
«Надо купить стиральный порошок по акции», — совершенно не к месту подумала я. Мысль была плоской, спасительной, она пыталась вытеснить то, что я только что услышала.
— Это неправда, — хрипло сказала я.
— Правда, — Анна подошла к тумбочке в прихожей, взяла мой конверт с деньгами и положила передо мной на стол. — Заберите. Оплатите ему месяц здесь, если не хотите везти к себе прямо сейчас. Мои вещи собраны.
Хлопнула дверца шкафа в спальне.
— Я вызову грузчиков на утро, — добавила она, отворачиваясь к раковине и пуская холодную воду.
Я молча смотрела на белую бумагу конверта. Семь лет я убеждала подруг, что несу этот крест ради любви к сыну и жалости к невестке. Оказалось, я просто арендовала чужую жизнь, чтобы не портить свою.
Я не стала допивать чай. Достала из кармана ключи, нашла на кольце запасной ключ от этой квартиры с потертым синим брелоком. Долго отгибала жесткое стальное кольцо ногтем — ноготь треснул, но металл поддался. Я стянула ключ и положила его рядом с деньгами.
Одевалась в тишине. Аня не вышла меня провожать, она так и стояла у раковины, оттирая губкой несуществующее пятно.
Синий пластик брелока тускло отсвечивал на фоне ярких подсолнухов.
Потом я поняла: я злилась не на Аню и не на её неблагодарность. Я злилась на себя — за то, что теперь между мной и моим сыном больше не было живого щита.
