— Налей еще, Алин, — донесся из кухни голос Даши. За ним последовал звон бокалов и чужой, заливистый смех.
Я замерла в коридоре, так и не сняв рабочий плащ. На моем крючке, поверх моего старого шарфа, висела чужая куртка — белая, кожаная, источающая резкий запах тяжелого сладкого парфюма. Моя двадцатипятилетняя дочь сидела за столом с женщиной, к которой три года назад ушел ее отец. И которая ровно месяц назад стала полноправной хозяйкой половины нашей трехкомнатной квартиры — бывший муж втайне оформил на нее дарственную своей доли, чтобы не делить имущество через суд.
— Мам, ты чего там стоишь в темноте? — Даша обернулась на шум в прихожей. В ее руке была моя любимая чашка со сколом на ручке. — Разувайся давай, мы тут роллы заказали.
Алина сидела напротив нее, закинув ногу на ногу. На ней был мой кухонный фартук с красными оборками. Тот самый фартук, который я сшила сама.
Двадцать четыре года. Столько лет я тащила на себе эту ипотеку, экономя на зимних сапогах, отказывая себе в отпусках, выкраивая копейки, пока мой муж «искал себя» и менял работы. Я сама клеила здесь обои, сама ругалась с сантехниками, сама превращала бетонные стены в дом. Выплатила. А теперь в моей кухне сидела его тридцатидвухлетняя любовница и пила из моих бокалов.
— Добрый вечер, Елена Николаевна, — Алина потянулась за бумажной салфеткой, аккуратно промокнула губы. — Мы тут с Дашуней сидели, болтали и решили, что вам лучше свои вещи из большой гостиной убрать. Я туда диван новый заказала, завтра грузчики приедут. Вам же хватит вашей маленькой спальни?
Я перевела взгляд на дочь. Она отвела глаза, сделала вид, что очень увлечена выбором ролла, и пожала плечами.
— Ну а что, мам? — прожевав, сказала Даша. — Алина имеет полное право. У нее половина по документам. Нам всем надо как-то уживаться в новых реалиях. Будь проще, не разводи драму.
Я молча развязала пояс плаща. Аккуратно сняла его и повесила на свободный крючок в самом углу. Подхватила свою сумку. Прошла мимо них, по коридору, прямо в свою маленькую спальню. Закрыла за собой дверь. Щелкнула замком. Я заперлась в собственном доме. Это был первый раз, когда я закрылась от собственного ребенка.
На следующее утро я проснулась от звука работающего блендера.
Я вышла на кухню. Там пахло жареным луком. Алина стояла у плиты в коротком шелковом халате. Моя чугунная сковородка шипела, на столе лежала разделочная доска со следами натертой свеклы, вокруг были рассыпаны очистки.
Я молча подошла к холодильнику и достала пакет с молоком.
— Елена Николаевна, вы не думайте обо мне плохо, — Алина убавила огонь и повернулась ко мне. В ее голосе не было издевки или надменности. Только спокойная, почти бытовая уверенность. — Я Игоря из семьи не уводила. Он сам пришел ко мне. Вы бы поели нормально, я борщ сварила, свежий, на говяжьем бульоне. Нам теперь под одной крышей жить, зачем эти холодные войны устраивать?
Она говорила это так просто, словно мы были случайными соседками по коммуналке.
Я поставила пакет с молоком на стол. Холодный картон обжигал пальцы.
В дверях появилась Даша. Заспанная, со спутанными волосами, в безразмерной футболке.
— Мам, ну правда, хватит дуться, — дочь достала чистую кружку и налила себе кофе из турки. — Алина нормальная. Она мне вчера классную кожаную куртку помогла выбрать со скидкой. И вообще, она говорит, что ты просто не умеешь отпускать прошлое и зациклилась на обидах. Тебе надо к психологу походить.
Я смотрела на Дашу и чувствовала, как под ребрами сворачивается тяжелый ком. Сорок пять тысяч рублей. Ровно столько я отдавала каждый месяц банку, закрывая потребительский кредит за Дашин провалившийся бизнес по продаже корейской косметики. Я взяла его на себя два года назад, когда к нам домой начали приходить письма от приставов.
А теперь моя девочка пила кофе с женщиной, которая спала с ее отцом, хвалила купленную ей куртку и советовала мне, матери, которая тянет ее долги, пойти к психологу.
За этот месяц подобное случалось уже в четвертый раз. Четыре раза они садились ужинать вдвоем, заказывали еду, громко смеялись, а когда я заходила на кухню налить воды — резко замолкали и переглядывались. Даша смотрела на меня так, словно я была назойливой вахтершей.
В пятницу я вернулась со своей смены в «Пятерочке» раньше обычного. В прихожей стояли чужие мужские кроссовки.
Из приоткрытой двери кухни доносились голоса.
— Да она никуда не денется, — уверенно вещала Алина. — Ей со своей зарплатой кассира даже студию в ипотеку не взять. Посидит в своей комнате, попсихует и согласится. Я ей два миллиона предложу. Для нее это бешеные деньги.
— Мало, — лениво протянула Даша. — Она не согласится.
— Согласится. Мы ей просто условия создадим. Я сюда брата из Саратова привезу пожить. Он парень шумный. Сама сбежит через месяц.
— Блин, Алин, ну брата это жестко, — Даша коротко усмехнулась. — Хотя, если она съедет, я в ее комнате наконец-то нормальную студию для маникюра сделаю. А то свет там хороший пропадает.
Я стояла у вешалки. В руках пакет с продуктами. Пальцы побелели от напряжения, впиваясь в тонкий пластик.
Я зашла на кухню. Разговоры мгновенно оборвались. За столом сидели Даша, Алина и какой-то грузный парень в спортивном костюме.
— Ой, мам, ты сегодня рано, — Даша дернула плечом, ничуть не смутившись.
Я молча подошла к раковине. Поставила пакет на пол. Взяла желтую поролоновую губку. Включила холодную воду. Начала протирать столешницу. Вправо-влево. Вправо-влево. По одному и тому же засохшему пятну от кофе.
В этот момент в голове пульсировала только одна мысль. Может, я сама во всем виновата? Может, я слишком сильно ее опекала в детстве? Все эти годы я пыталась быть идеальной матерью, ограждала ее от проблем безработного отца, отдавала последние деньги на репетиторов, выплачивала ее долги, прощала хамство. Я сама вырастила человека, который сейчас спокойно оценивал, как выгоднее выжить меня из моего же единственного жилья. Мне было невыносимо стыдно.
— Елена Николаевна, — Алина громко отставила чашку, нарушая тишину. — Раз уж вы пришли. Давайте поговорим как взрослые люди. Я хочу выкупить вашу долю. Два миллиона рублей. Вы сможете взять какую-нибудь однушку где-нибудь в области. А мы тут с Дашей ремонт сделаем.
— Два миллиона? — я наконец повернулась к ней. Губка в моей руке оставляла мокрые разводы. — Рыночная цена моей половины — минимум пять.
— Ну, пять миллионов вам никто в здравом уме не даст за проблемную долю с соседями, — Алина снисходительно улыбнулась. — А я даю живые деньги. Прямо сейчас.
Через три недели я вернулась из МФЦ. На улице моросил противный майский дождь.
В квартире громко играла музыка. Даша сидела за кухонным столом и красила ногти красным лаком. Алина листала ленту в телефоне.
Я прошла на кухню. Достала из своей сумки плотную серую папку с документами. Положила ее на стол, поверх рассыпанных Дашиных пилочек.
Воздух на кухне стал тяжелым. Я отчетливо почувствовала удушливый, приторно-сладкий запах ванильного вейпа, который въелся в шторы. Где-то на заднем фоне ритмично, с раздражающей частотой капал неисправный кран — капля за каплей глухо разбивалась о металл. Мои пальцы все еще помнили шершавый холод и жесткость пластиковой папки из окна выдачи. Я опустила взгляд вниз и почему-то начала неотрывно рассматривать Дашин домашний тапочек. Левый. На нем был нарисован заяц, но одно ухо давно оторвалось, торчали белые нитки. Надо же, она носит их уже третий год, хотя я дарила ей новые, мелькнула совершенно неуместная мысль. А ведь я забыла купить хлеб на ужин.
Музыка резко стихла — Алина смахнула видео на экране.
— Что это за макулатура? — спросила она.
— Выписка из Росреестра, — мой голос звучал ровно. — Я продала свою долю.
Даша резко подняла голову. Кисточка с красным лаком замерла в воздухе, капля сорвалась и упала на столешницу.
— В смысле продала? Кому? — Алина нахмурилась, ее улыбка сползла с лица. — Ты не имела права! По закону ты обязана была сначала предложить выкуп мне!
— Я и предложила, — я посмотрела прямо в ее глаза. — Ровно месяц назад. Заказным письмом с уведомлением через нотариуса. Вы же никогда не проверяете почтовый ящик в подъезде. Извещения так и пролежали на почте тридцать дней, а потом вернулись. По закону, если сособственник игнорирует уведомление, я имею полное право продать свою долю третьим лицам.
— Каким еще третьим лицам? — голос Даши предательски дрогнул.
— Агентству недвижимости «Гарант». Они специализируются на выкупе проблемных долей. Риелтор сказал, что они заселят сюда многодетную семью. Завтра утром они приедут осматривать свои новые комнаты.
— Мама! — Даша вскочила. Деревянный стул с грохотом отлетел назад. — Ты что наделала?! Ты продала наш дом чужим людям?! Как мы тут жить будем?!
— Это больше не мой дом, — я взяла свою сумку с пола. — А как вы будете уживаться — решайте сами. Вы же хотели коммуналку. Будь проще, Даш.
Я собирала свои вещи ровно два часа. За тонкой стеной стоял невыносимый шум. Алина кому-то истерично звонила, требовала найти адвоката. Даша плакала навзрыд и кричала на Алину, обвиняя ее в том, что та своими идеями все испортила. Я не вслушивалась. Я методично укладывала свитера в большую клетчатую сумку.
Агентство заплатило мне три с половиной миллиона рублей. Это было меньше рынка, но гораздо больше того, что предлагала Алина. Этих денег мне хватит на первоначальный взнос за однокомнатную квартиру. А пока я сняла чистую студию на окраине за пятьдесят тысяч в месяц.
Когда я вышла в коридор, перекинув ремень сумки через плечо, Даша стояла у стены. Заплаканная, растерянная, с размазанной тушью под глазами. Она смотрела на меня так, словно ждала, что я брошу сумку и скажу, что это шутка. Но я молча достала из кармана ключи, положила их на тумбочку и открыла дверь.
Я не испытывала никакого торжества. Только сосущую пустоту. Я спасла себя, но навсегда потеряла единственного ребенка. Я оставила ее разгребать последствия собственного выбора, прекрасно зная, что профессиональные соседи-риелторы очень быстро превратят их жизнь в ад. И от этого знания мне было тошно.
Я сидела в полупустом вагоне электрички. За стеклом мелькали серые платформы. Экран моего телефона загорелся. Три пропущенных звонка и одно длинное текстовое сообщение от Даши. Я смахнула уведомление, не читая, и убрала телефон в карман куртки.
На соседнем дерматиновом сиденье лежал кем-то забытый, скомканный чек из продуктового магазина. Я долго смотрела на выцветшие цифры, совершенно не пытаясь их разобрать.
Двадцать четыре года — это просто вычеркнутая строка в квитанции за чужую жизнь.
