Максим бросил на кухонный стол шуршащий пакет из аптеки. Внутри глухо стукнули две картонные коробки.
— Держи, — он не смотрел мне в глаза, стягивая куртку. — Фармацевт сказала, это то же самое, только отечественное.
Я взяла пачку. Дешёвый аналог. Тот самый, от которого меня тошнило так, что сводило желудок, а суставы продолжали гореть огнём. Моя болезнь не лечилась по щелчку, но дорогие импортные ампулы давали мне возможность хотя бы ходить по квартире, не цепляясь за стены.
Уже три года я терпела эту изматывающую боль, веря его словам о том, что у нас просто сложный финансовый период и нужно потерпеть.
— Я же просила купить оригинал, — тихо сказала я. Мой голос сорвался.
— Лия, ну нет сейчас лишних пятнадцати тысяч! — раздражённо бросил он из коридора. — Мы платим шестьдесят пять тысяч за аренду этой московской однушки. Скажи спасибо, что я вообще заехал после работы.
Я молчала. Раньше я зарабатывала сама. Писала тексты, делала рекламные баннеры, придумывала концепции для агентств. Но потом диагноз приковал меня к кровати. Мои сбережения — те самые восемьсот тысяч рублей, которые я вложила в его интернет-магазин автозапчастей на старте, — растворились в нашем общем бюджете.
Теперь я была зависима. ОМС покрывало только базовые осмотры в районной поликлинике, а нужные мне препараты давно вычеркнули из льготных списков.
Шедоу, мой чёрный пёс, тихо подошёл и ткнулся мокрым носом мне в ладонь, чувствуя, как меня начинает трясти.
Я убрала дешёвые таблетки в шкафчик над раковиной. Чек, выпавший из пакета, скомкала и положила в карман домашнего кардигана.
На следующее утро на кухне пахло яичницей и жареным хлебом.
Максим стоял у плиты в одних спортивных штанах. Он повернулся ко мне и улыбнулся — той самой нормальной, домашней улыбкой, за которую я когда-то выходила замуж.
— Лия, садись, я тебе завтрак приготовил, — сказал он совершенно по-человечески. — И продукты в Пятёрочке заказал на неделю вперёд. Там твои любимые котлеты из индейки. Ешь, тебе силы нужны.
Он поставил передо мной тарелку.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри сжимается тугой комок вины. Он же старается. Работает, кормит нас, оплачивает квартиру. Это был уже четвёртый раз за полгода, когда он приносил пустышку вместо лекарства, но, может, у него и правда нет выхода? Кризис, продажи запчастей упали.
Мои суставы ныли так, что я едва держала вилку. Я попыталась отрезать кусочек, но пальцы не слушались. Боль была тупой, тягучей, проникающей в самые кости.
— Тебе лучше? — спросил он, отпивая кофе.
— Нет. Мне нужны ампулы, Макс. Эти таблетки не снимают воспаление.
Его лицо тут же изменилось, затвердело.
— Опять ты начинаешь. Я всё для нас делаю, а ты только требуешь. Тебе просто нравится страдать и привлекать внимание.
Он бросил кружку в раковину и ушёл в комнату. Через минуту хлопнула входная дверь.
Я осталась одна. Боль стала невыносимой. Я сползла со стула прямо на старый линолеум, прижала колени к груди и запела. Сначала тихо, почти шёпотом, глотая слёзы. Потом громче. Я пела строчки из своих старых песен, вытягивая ноты до хрипоты. Мелодия вибрировала в грудной клетке, перекрывая болевые импульсы. Врачи называли это выбросом эндорфинов на фоне гипервентиляции. Для меня это был единственный способ не сойти с ума, когда не было лекарств. Слёзы текли по щекам, но с каждой взятой нотой спазм чуть-чуть отступал.
Днём я решила проверить общий семейный счёт. Мне нужно было понять, сможем ли мы дотянуть до его зарплаты, если я займу пятнадцать тысяч у своей бывшей коллеги на один курс препарата.
Я открыла ноутбук. Максим забыл выйти из своего банковского аккаунта. Я никогда не проверяла его переписки, но история операций горела прямо на экране.
Я прищурилась.
Вчера вечером, за час до того, как он бросил мне на стол копеечные таблетки, он перевёл восемьдесят тысяч рублей. В назначении платежа значилось: «За ступицы и кованые диски, остаток».
Внутри меня образовалась пустота. У него были деньги. Всё это время у него были деньги на мои лекарства. На те ампулы, которые вернули бы меня к нормальной жизни.
Я сидела перед экраном. В голове пульсировала мысль: «Может, это для бизнеса? Может, он перепродаст их дороже, и мы сможем переехать из этой тесной хрущёвки, где даже лифта нет?» Я пыталась оправдать его. Пыталась найти логику.
Я встала, подошла к окну и начала маниакально поправлять край шторы. Загибала складку, разглаживала, снова загибала. Идеально ровный край. Ещё раз.
Потом вернулась к столу. Открыла его вкладку с мессенджером — он тоже остался незакрытым. Диалог с владельцем тюнинг-ателье.
Брат, диски огонь. Жена пилит из-за бабок, типа на лечение ей надо, но я сказал, что поставщики кинули. Потерпит, у неё вечно что-то болит, а сезон начинается.
Потерпит.
Я закрыла ноутбук. Физическая боль отступила на второй план. На её место пришла другая — огромная, заполняющая всю грудную клетку. Я открыла рот и издала долгий, непрерывный звук. Это уже не была песня. Я сидела на полу и выла, раскачиваясь из стороны в сторону, выплескивая всю эту грязь через голос, пока горло не начало саднить.
Максим вернулся вечером. Я сидела на диване в гостиной. В комнате было темно.
Он щёлкнул выключателем.
Я смотрела на него, и время словно остановилось.
От него пахло бензином и дорогим табаком — терпкий, удушливый запах, от которого вдруг запершило в горле. В тишине кухни гудел старый холодильник, его монотонное дребезжание отдавалось пульсацией у меня в висках. Я физически чувствовала холод гладкого пластика телефона в своих потеющих ладонях. Во рту стоял отвратительный металлический привкус, словно я разжевала фольгу.
Я смотрела на экран мобильного. Там была открыта папка с моими медицинскими выписками. Она светилась ярким маджентовым цветом, #CC1EB6. Я сама изменила этот цвет в настройках неделю назад. Почему-то именно этот нелепый розовый квадрат сейчас казался мне самым важным в мире. Я думала о том, что код #CC1EB6 переводится как «смелость» в каком-то справочнике для веб-дизайнеров.
— Чего в темноте сидишь? — спросил он, скидывая кроссовки.
— Ты купил диски, — тихо сказала я. Мой голос после дневного крика звучал хрипло.
Он замер.
— Ты рылась в моём ноуте? — его лицо мгновенно пошло красными пятнами.
— Ты оставил его открытым. Ты потратил восемьдесят тысяч на тюнинг машины, пока я от боли лезла на стену.
— Я зарабатываю эти деньги! — рявкнул он, делая шаг ко мне. — Я имею право на свои увлечения! Ты и так сидишь на моей шее три года!
— Я отдала тебе свои сбережения на старт этого бизнеса.
— Это было сто лет назад! Сейчас ты обуза, Лия! Обуза, которая только ноет и воет по углам!
На следующее утро, когда он уехал на работу на своей обновлённой машине, я открыла Госуслуги.
Мои пальцы больше не дрожали. Я заполнила заявление на развод. Затем зашла в банковское приложение и перевела остаток своих жалких декретных копеек — те крохи, что он не успел вытянуть — на счёт знакомого юриста, чтобы составить иск о разделе его бизнеса, в который были вложены мои восемьсот тысяч.
Я не стала собирать вещи. Квартира была арендована на моё имя ещё до брака, и договор был оформлен на меня. Я просто вызвала слесаря из управляющей компании и сменила замки.
В шкафчике над раковиной всё ещё лежала та самая картонная коробка. Я достала её, долго рассматривала глянцевый край, а потом аккуратно опустила в мусорное ведро, прямо поверх остатков вчерашней яичницы.
Счёт за лечение оплачен. Иллюзий больше не осталось. Больше терпеть не придётся.
