Нотариус позвонил в четверг, в половину третьего. Я как раз домывала пол в коридоре — на четвереньках, тряпкой, потому что швабра сломалась ещё в феврале, а новую я всё не успевала купить.
— Екатерина Сергеевна, вам нужно подъехать. По поводу завещания Антонины Павловны Лебедевой.
Пять лет. Каждый день, кроме двух, когда я лежала с температурой сорок. Пять лет — это тысяча восемьсот двадцать пять дней, и я вычла только эти два, потому что честно не помню другого пропущенного дня.
Я поставила тряпку в таз и поехала.
В нотариальной конторе пахло принтером и чужой едой — кто-то грел что-то в микроволновке за перегородкой. Нотариус — мужчина лет пятидесяти, в очках — зачитал. Квартира, сберкнижка на триста сорок тысяч, дача в Малаховке.
Всё — Светлане Игоревне Воронцовой.
Двоюродной внучке, которая последний раз приезжала на восьмидесятилетие бабушки. Три года назад. Сидела два часа, ела холодец, сфотографировалась и уехала.
Я убрала руки под стол, потому что они начали трястись.
Бабушка слегла в мае — пять лет назад. Тогда мне было тридцать восемь, муж только ушёл, дочка заканчивала девятый класс, и я снимала однушку на Щёлковской за сорок две тысячи в месяц. Моя зарплата была шестьдесят четыре.
Мама позвонила и сказала: «Катя, больше некому». У мамы — давление. У дяди Саши — своя семья в Воронеже. У Светы — работа в Санкт-Петербурге, муж, дети. А я — разведённая, Москва, рядом.
Я сдала однушку. Переехала к бабушке в Измайлово, в хрущёвку на третьем этаже. Бросила половину своих заказов — я тогда работала бухгалтером на удалёнке, но с лежачим человеком в квартире концентрируешься плохо.
Первые полгода было тяжело просто физически. Потом стало тяжело по-другому. Бабушка была живым человеком — иногда благодарной, иногда злой, иногда говорила: «Зачем ты со мной возишься, всё равно умру». Я меняла памперсы, варила протёртый борщ, возила на скорой, когда падало давление, ночевала в приёмном покое на стуле.
Один раз она взяла мою руку и сказала: «Хорошая ты, Катя. Хорошая».
Я тогда не думала про завещание. Честно — не думала. Но про квартиру думала. Не жадно — просто: вот она умрёт, и тогда я смогу здесь остаться, и тогда дочке не нужно будет снимать комнату.
Это было моей тихой валютой. Тем, на что я, не признаваясь себе, всё-таки рассчитывала.
Может, бабушка это чувствовала. Может, именно поэтому.
Света приехала через неделю после похорон. Я к тому времени уже всё знала — нотариус был обязан меня уведомить как человека, фактически проживавшего в квартире.
Она позвонила в дверь. Я открыла. Мы не виделись три года.
Она вошла, огляделась — как оглядываются, когда пересчитывают что-то взглядом.
— Ты хорошо здесь всё держала, — сказала она. Без иронии. Просто сказала.
— Пять лет, — ответила я.
— Я знаю. — Она поставила сумку. — Катя, я понимаю, что это… несправедливо выглядит. Но у меня тоже с ней отношения были. Просто другие.
— Какие?
Она помолчала.
— Она мне звонила. Каждую неделю. Последние два года — почти каждый день.
Я не знала этого. Я жила в соседней комнате и не знала, что бабушка звонила в Петербург каждый день.
Я пошла на кухню. Поставила чайник. Просто потому что надо было куда-то деть руки.
Может, я делала что-то не так. Может, я слишком плотно заняла её пространство, и она начала искать другое — туда, где её не видят в памперсе, не слышат как она стонет ночью. Может, Света была для неё чем-то вроде воздуха. Другой жизнью, которая продолжалась.
Я об этом думала, пока закипал чайник. Потом налила две кружки и вернулась в комнату.
Мы сидели за тем же столом, где бабушка ела протёртый суп. Где я сидела с ноутбуком, пока она спала. Где однажды ночью в феврале я уснула прямо на клавиатуре и проснулась от того, что она зовёт.
Запах в квартире — старый, тканевый, с лекарствами — был тем же. Окно выходило во двор, снизу шёл чей-то разговор, где-то работал телевизор через стену.
На подоконнике стояла бабушкина кружка с нарисованным котом. Синяя, с отколотым краем. Она пила из неё каждое утро — я подносила.
Света посмотрела на кружку.
— Она любила котов, — сказала она тихо.
— Три кота было. Все умерли до неё.
Пальцы у меня онемели — я не сразу поняла, что сжимаю свою кружку двумя руками. Поставила. Она звякнула о блюдце.
— Света, — сказала я, — я потратила на неё четыреста семьдесят тысяч. Это только то, что я считала. Лекарства, памперсы, специальное питание, две госпитализации, доплата сиделке на три месяца когда мне самой стало плохо. Я ушла с нормальной работы. Я пять лет не была в отпуске. Не потому что она должна была мне за это заплатить. Просто — ты понимаешь, что это значит?
Света смотрела в стол.
— Понимаю, — сказала она наконец.
— Четыре слова — ты понимаешь?
— Катя. Я не просила её так делать.
— И я не просила.
Мы замолчали. За стеной телевизор говорил что-то про погоду. Капал кран — я всё собиралась починить прокладку.
— Я могу отдать тебе деньги с книжки, — сказала Света. — Триста сорок. Это было бы справедливо.
— Это не про деньги.
— Тогда про что?
Я не ответила. Я смотрела на кружку с котом и думала про то, что завтра мне надо будет куда-то ехать. Снимать жильё. Начинать заново — в сорок три года, после пяти лет, которые прошли вот в этой квартире, между этим подоконником и той кроватью.
— Квартира её. Твоя теперь, — сказала я. — Мне нужно две недели, чтобы собрать вещи.
Света кивнула. Не сказала «не торопись». Я была ей благодарна за это.
Две недели я разбирала. Не бабушкины вещи — их было немного, и Света забрала что хотела. Я разбирала своё: книги в коробки, ноутбук в сумку, кружки, полотенца, маленький фикус, который я купила в первый год, чтобы в квартире было что-то живое.
В последний день, уже в пальто, я прошлась по пустой квартире. Остановилась у подоконника.
Синяя кружка с котом стояла там, где стояла всегда. Света её не взяла.
Я постояла. Потом взяла кружку, завернула в полотенце и положила в коробку.
Не потому что хотела её. Просто не смогла оставить.
Я не пошла в суд — юрист объяснил, что завещание составлено правильно, оспорить можно только через доказательство недееспособности, а бабушка в момент подписания была дееспособна. Деньги с книжки Света перевела на карту через месяц — все триста сорок, без объяснений.
Я сняла комнату в Люберцах за двадцать три тысячи. Дочка помогала перевозить коробки.
Синяя кружка стоит у меня на подоконнике. Каждое утро я из неё не пью — налью и отставлю. Кот на боку смотрит куда-то мимо.
Пять лет — это не деньги и не квадратные метры. Я поняла это уже потом. Это просто пять лет, которых больше нет, и которые никуда не делись.
