— Ты слышала про Зинину дочку? — Нина Павловна говорила тихо, хотя кроме нас у автолавки никого не было. — Вышла-таки замуж за этого, с фермы.
Я кивнула и переложила сетку с картошкой в другую руку. Три года я молча кивала у этой автолавки. Три года по вторникам и пятницам, в девять утра, пока Колька ещё спал, я стояла здесь и слушала. Про Зинину дочку. Про пенсию Михалыча. Про то, чья корова потравила чей огород.
— И приданого, говорят, ничего не дали, — добавила Нина Павловна, принимая сдачу.
Автолавка пришла в наше Малинино три года назад — белый «Газель» с разрисованными боками, где синей краской написано «Продукты». Кирилл тогда сказал, что это удобно: не надо гонять машину в райцентр за хлебом. Я согласилась. Не потому что думала так же, а потому что уже привыкла соглашаться.
Сетку с картошкой поставила на крыльцо. Руки гудели.
Водитель автолавки — Стас, Станислав Игоревич — появился вместе с ней. Лет сорока пяти, сухой, с коротко стриженой сединой на висках. Говорил мало, взвешивал точно, никогда не обсчитывал. Это в деревне замечают быстро.
Первые полгода я его почти не видела. Подходила, брала хлеб, батон, иногда сельдь в банке, уходила. Нина Павловна оставалась — у неё всегда был список, и к каждому пункту списка — история.
Однажды в феврале — холодина была, я пришла в Кирилловом тулупе, который велик мне на два размера — Стас поставил на прилавок термос и спросил:
— Будете? Там чай, с чабрецом.
Нина Павловна взяла сразу. Я помялась и тоже взяла.
Чай был горячий и пах летом.
После этого термос появлялся каждую пятницу. Потом каждый вторник тоже.
Кирилл про термос не знал. Я не рассказывала — не потому что скрывала. Просто он не спрашивал, как прошло утро. Он вообще давно не спрашивал.
Может, я сама виновата в том, что перестала рассказывать первой.
— Значит так, — сказала я себе в апреле, когда поняла, что начала краситься перед выходом к автолавке. Не сильно — тушь и немного румян. Но раньше я не красилась даже в райцентр.
Это был вторник. Стас разгружал ящики с яйцами. Нина Павловна ещё не пришла.
— Помочь? — спросила я.
Он посмотрел, немного удивился, кивнул.
Мы перенесли четыре ящика. Он сказал, что в следующий раз привезёт домашний сыр — договорился с одной бабкой из Вязников. Я сказала, что буду рада. Мы стояли у борта «Газели», и молчание было таким, что в нём помещалось всё.
Потом пришла Нина Павловна с Клавдией Фёдоровной, и они сразу — про Зинину дочку, про пенсию, про огород. Стас вернулся за прилавок. Я взяла хлеб и сыр и пошла домой.
Вечером Кирилл спросил, откуда сыр.
— Из автолавки, — сказала я.
Он попробовал, сказал «нормальный», и переключил канал.
Я тогда долго мыла посуду. Горячая вода обжигала пальцы, я не убирала руки.
В мае приехала его дочь. Я узнала случайно — от той же Нины Павловны, которая видела, как из «Газели» вышла девушка лет двадцати и обняла Стаса прямо на дороге.
— Красивая, — сказала Нина Павловна одобрительно. — На него похожа. Глаза те же.
Я подошла в следующую пятницу. Дочери уже не было. Взяла хлеб, батон, попросила взвесить гречку.
Стас взвешивал и молчал. Потом, когда я укладывала пакет, сказал:
— Катерина приезжала. Дочка. Она в Твери учится, на третьем курсе.
— Знаю, — сказала я. — Нина Павловна рассказала.
Он усмехнулся:
— Здесь всё знают раньше чем происходит.
Я засмеялась. Первый раз за долгое время — так, что щёки стало щипать.
Потом он достал термос и налил чай без вопроса. Я стояла и пила. Нина Павловна в тот день задержалась — пришла минут через двадцать, когда я уже уходила.
Она смотрела мне вслед. Я это чувствовала спиной.
Дома была тишина. Кирилл уехал в райцентр. На столе лежала его кружка с засохшим кофе и записка: «Приеду к шести».
Я убрала кружку в раковину. Записку оставила.
В конце мая Нина Павловна как бы невзначай сказала при мне и Клавдии:
— Говорят, Стас-то наш разведённый. Жена в Твери осталась. Нехорошо.
Клавдия покачала головой. Я смотрела на весы — на них лежал пакет с сахаром, стрелка чуть дрожала.
Стас стоял спиной, переставлял банки. Уши у него стали красными.
— Бывает, — сказал он, не оборачиваясь. — Не всегда получается.
Нина Павловна вздохнула с удовольствием.
Я взяла сахар и пошла к машине. Запах бензина и чего-то хвойного — освежитель в кабине, наверное. Солнце уже припекало по-летнему, асфальт у обочины размягчился. Где-то за огородами кричал петух — настойчиво, зло, будто кому-то что-то доказывал.
Рука держала пакет с сахаром — килограмм, но казалось больше.
Я думала: вот он стоит, переставляет банки, уши красные, и ему неловко перед чужой женщиной, которую он видит два раза в неделю по двадцать минут. А мне — неловко за него. Это было странное чувство. Тёплое и неудобное одновременно.
— Подождите, — сказал он.
Я обернулась. Он протянул мне маленькую баночку — мёд, этикетка от руки: «Липовый. Вязники».
— Та бабка передала. Говорит, вы в прошлый раз интересовались.
Я не интересовалась. Мы оба это знали.
Взяла банку. Она была тёплая от солнца.
Домой шла медленно. Кирилл вернулся в шесть, как и писал. Привёз из райцентра пельмени в пакете и сказал, что устал. Сел смотреть телевизор.
Мёд я поставила в буфет, за банки с вареньем.
На следующей неделе в пятницу я пришла к автолавке раньше всех. Стас уже стоял у борта — раскладывал товар, насвистывал что-то тихое.
— Мёд хороший был, — сказала я.
— Я передам, — ответил он и посмотрел на меня. Не быстро, не отводя.
Нина Павловна появилась через пять минут. Она всегда появляется вовремя.
Я купила хлеб, батон, попросила взвесить гречку — всё как обычно.
Когда уходила, Нина Павловна уже рассказывала Стасу про Зинину дочку. Он кивал и смотрел в сторону, куда я ушла. Или мне так показалось. Я не обернулась, чтобы проверить.
Дома поставила чайник. Достала из буфета банку с мёдом — она стояла за вареньем, которое Кирилл не ест.
Положила ложку мёда в кружку. Долго смотрела, как он медленно тает в кипятке.
Три года я молча кивала у этой автолавки. Три года по вторникам и пятницам. Кирилл так и не спросил, зачем я хожу сама — магазин же неудобный, далеко, можно заказать с доставкой.
Не спросил. Я не объяснила.
Банка мёда стоит за вареньем. Я каждый вторник её вижу. Кириллу не предлагаю — говорю, что аллергия. У него нет аллергии. Я это знаю. Он не проверяет.
Три года — это очень долго, чтобы научиться не проверять.
