— Я пакеты из «Пятерочки» на столе оставил, разбери там, — Макс бросил связку ключей на тумбочку так, что она с металлическим лязгом проехалась по полировке, оставив длинную мутную царапину.
Он даже не стал расшнуровывать кроссовки. Просто стянул их, наступив на пятку правого левым. Грязная подошва мазнула по светлым обоям в прихожей. Брат прошел мимо меня прямиком в ванную, на ходу стягивая рабочую толстовку. Зашумела вода.
Я сидела на пуфике в коридоре, глядя на свежую царапину на дереве. Пять лет. Ровно пять лет я терпела этот режим коммуналки в собственной квартире. Сначала мама попросилась «на пару месяцев», пока у нее в хрущевке делали капитальный ремонт труб. Потом ремонт закончился, но у нее начало скакать давление, и она решила, что ей спокойнее под присмотром дочери. Еще через год Макс развелся с первой женой, хлопнул дверью съемной квартиры и пришел ко мне с одной спортивной сумкой.
В ремонт этой трешки я вложила два с половиной миллиона рублей. Выбирала каждую плитку, каждый плинтус. Я работала старшим специалистом в МФЦ, брала дополнительные смены, экономила на отпусках, чтобы выплатить ипотеку досрочно и сделать все так, как мечтала.
Теперь в моей мечте пахло чужим дешевым дезодорантом, а на кухне вечно работало радио.
Из ванной донесся голос Макса:
— Ань, там мамка звонила! Сказала, чтобы ты борщ погрела к ее приходу!
Вода продолжала шуметь. Он мылся моими гелями для душа, потому что свои никогда не покупал. Он вытирал руки о мое полотенце для лица.
Тогда я еще пыталась находить этому оправдания. Думала, что так принято у нормальных людей. Позже я поняла, что искать было нечего.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
На кухне было жарко и влажно. Окна запотели. Галина Николаевна, моя мама, стояла у плиты и методично лепила котлеты. Фарш шлепался о деревянную доску с влажным, тяжелым звуком.
Она обернулась ко мне, вытирая руки о цветастый фартук.
— Аня, достань из холодильника майонез, пожалуйста, — голос мамы звучал мягко, по-домашнему тепло. — Максику на смену завтра рано вставать, пусть поест по-человечески. Он на этой своей стройке совсем исхудал.
В ее тоне не было ни капли токсичности или издевки. Это была искренняя, простая материнская забота. Только заботилась она о тридцатидвухлетнем мужчине, стоя на кухне тридцатишестилетней дочери, которая только что отработала десять часов на ногах, разруливая скандалы с посетителями из-за неправильно оформленных СНИЛС.
Я молча открыла дверцу холодильника. На полке сиротливо стояла моя упаковка кефира, зажатая между огромной кастрюлей борща, судками с макаронами и банками с соленьями.
— Слушай, Ань, — мама перевернула котлеты на сковороде, масло зашипело, брызги полетели на чистый кафель фартука. — Я тут подумала. Макс-то с Алиной помирился.
Я поставила майонез на стол.
— И что?
— Алина беременная. Им теперь о будущем думать надо.
Мама убавила огонь и повернулась ко мне всем корпусом.
— Вы бы с ним поменялись комнатами. Ты в большой спальне одна спишь, тебе там столько метров ни к чему. А им детскую ставить, коляску куда-то закатывать. Переберешься в кабинет, там диван хороший. А мы с ребятами тут разместимся.
Она произнесла это будничным тоном. Как будто просила передать соль. Это был уже третий раз за последние полгода, когда она заводила этот разговор. Сначала она предлагала пустить Макса в спальню «на время», пока он не найдет работу получше. Потом намекала, что мне стоит переехать в мамину старую хрущевку, а эту квартиру оставить брату — «он же мужчина, ему семью строить».
— Моя спальня останется моей спальней, — ровно ответила я, глядя, как жирное пятно на кафеле медленно стекает вниз.
— Господи, какая же ты жадная стала, — мама тяжело вздохнула и покачала головой, возвращаясь к плите. — Все в метры свои вцепилась. Семья же.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
— Да никуда она не денется, мам. Упрется для вида и пустит.
Голос Макса доносился с лоджии. Балконная дверь была приоткрыта на режим проветривания. Я стояла в темной кухне с пустой кружкой в руках. Пришла налить воды перед сном.
Свет на лоджии не горел, но сквозь щель в жалюзи я видела два силуэта. Красный огонек сигареты пульсировал в темноте.
— Она упертая, — тихо ответила мама. — Говорит, моя спальня.
— А ты надави. Скажи, что у Алины угроза выкидыша из-за нервов. Что нам жить негде. Анька же всю жизнь трясется, лишь бы плохой не казаться. У нее этот комплекс отличницы никуда не делся.
— Жалко ее немного. Одна ведь совсем.
— Ой, да ладно тебе жалеть. У нее зарплата под девяносто тысяч, сидит в своем тепле бумажки перекладывает. А я на морозе спину гну. Квартира трешка, ей-то зачем? Выживем мы ее в маленькую комнату, а там, глядишь, и вообще в твою панельку переедет. Ей одной там за глаза хватит. А эту на меня перепишем.
Мои пальцы побелели от того, с какой силой я вцепилась в ручку кружки.
Я отошла от окна и шагнула к кухонному гарнитуру. Взяла вискозную салфетку. Начала протирать столешницу. Влево-вправо. Вокруг варочной панели. Оттерла засохшую каплю от борща. Споласкивала салфетку под ледяной водой, выжимала до скрипа и снова терла чистую поверхность.
Внутри все скрутило. Я столько лет убеждала себя, что они просто не умеют выражать благодарность. Что я должна быть старшей, умной, понимающей. Я панически боялась, что они отвернутся от меня. Боялась услышать от родственников это снисходительное: «Ну да, с квартирой, зато с родной матерью разругалась, неудачница». Я отдавала им свое пространство, свое время, свои деньги на продукты, просто чтобы чувствовать, что у меня есть дом и семья.
А для них я была просто ресурсом. Удобной дурой с комплексом отличницы, которую можно доить и постепенно двигать к выходу из ее собственного жилья.
— Завтра Алина придет с вещами, — донеслось с балкона. — Скажем, что переночует пару дней. А потом просто кровать из кабинета вытащим.
— Ох, Макс. Только без скандалов. Если начнет орать, я за сердце схвачусь, понял?
Салфетка выпала из моих рук в металлическую раковину.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Я толкнула пластиковую дверь. Она ударилась ограничителем о стену с глухим стуком.
Макс поперхнулся дымом. Мама вздрогнула и инстинктивно схватилась за ворот своего халата.
В воздухе висел плотный запах табака, смешанный с дешевым ментолом. Этот запах всегда вызывал у меня легкую тошноту по утрам, когда я выходила пить кофе.
Где-то за окном, внизу, на проспекте тяжело прогромыхал ночной трамвай. От его хода мелкой дрожью завибрировало стекло в стеклопакете.
Я опустила глаза вниз. На лоджии лежал кусок старого линолеума, который остался после ремонта. На нем был узор под дерево с темными сучками. Один, два, три… Пять темных кругов. Возле третьего круга лежал серый пепел.
Пластиковая ручка двери, за которую я все еще держалась, неприятно холодила ладонь. Пальцы совершенно онемели, будто я провела их на морозе без варежек несколько часов.
Я провела языком по пересохшим губам. На нижней губе запеклась маленькая ранка — я прикусила ее еще днем, когда ругалась с клиентом из-за паспорта. Ранка отдавала железом.
«У меня закончились черные пакеты для мусора. Придется брать синие, на шестьдесят литров», — эта мысль была настолько четкой и яркой, что на секунду вытеснила из головы все остальное.
Я подняла взгляд.
— Завтра Алина сюда не придет.
— Аня… — мама сделала полшага вперед. — Ты чего не спишь?
— Я все слышала.
Макс выбросил окурок в открытое окно.
— Ну слышала и слышала. И че? — он скрестил руки на груди, пытаясь выглядеть уверенно, но его глаза бегали. — Мы правду сказали. Ты сидишь тут на ста квадратах, как собака на сене.
— У вас есть ровно два часа, чтобы собрать вещи.
— Дочь, ты с ума сошла? — мама схватилась за грудь, тяжело оседая на пластиковый подоконник. — Ночь на дворе! У меня пульс двести!
— Скорая приезжает за двадцать минут. Вызвать? — я достала из кармана телефон. Мой палец завис над экраном.
Мама мгновенно выпрямилась. Рука от груди опустилась.
— Ты родную мать на улицу выставишь?
— В свою квартиру. У тебя есть своя квартира. А у Макса есть руки, чтобы снять себе жилье.
— Ты не посмеешь, — Макс шагнул ко мне, нависая.
— Два часа. Потом я вызываю полицию. Документы на собственность лежат в папке в коридоре.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Они собирались громко.
Макс швырял свои толстовки и кроссовки в огромные синие мусорные пакеты. Мама демонстративно громко всхлипывала, звенела блистерами от таблеток и причитала о том, кого она воспитала на свою голову. Она несколько раз пыталась начать со мной разговор, давила на жалость, напоминала про бессонные ночи в моем детстве. Я сидела на пуфике в коридоре и молчала.
К трем часам ночи в прихожей выстроилась батарея из сумок и пакетов.
Макс подхватил самую тяжелую сумку, пнул входную дверь ногой.
— Захлебнись своими метрами, — бросил он через плечо.
Мама вышла последней. Она не сказала ни слова. Просто посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором не было ни капли любви — только разочарование от того, что удобная схема сломалась. Замок щелкнул.
Я осталась одна.
Утром я вызвала мастера, и он поменял личинку замка. Весь следующий день мой телефон разрывался от звонков. Звонила тетя из соседнего города, звонила двоюродная сестра. Писали длинные сообщения о бумеранге, о совести, о том, что семья — это святое. Я ни разу не ответила. Просто перевела телефон в беззвучный режим.
Вечером я зашла на кухню. В раковине так и осталась стоять грязная кружка Макса с засохшим чайным налетом. Я подошла, взяла ее двумя пальцами и выбросила в мусорное ведро. Даже не дрогнув.
Пять лет — это слишком долгий срок, чтобы понять, что любовь нельзя заслужить пропиской.
