Экран смартфона, лежащего на кухонном столе, мигнул, и я едва не выронила горячий противень с яблочным пирогом.
— Алина, — светилось на дисплее.
Я поставила противень на плиту. Сняла прихватку. Провела ладонью по влажному от пара фартуку, стараясь унять мелкую дрожь в пальцах. Невестка не звонила мне сама уже почти три месяца. Если быть точной — с февраля.
За пять лет их брака я привыкла к определенному ритму нашей «семьи». Алина звонила только в трех случаях: нужно было срочно посидеть с внуком, Максим заболел и отказывался пить таблетки без моего контроля, или близился крупный платеж по ипотеке, на первоначальный взнос которой я когда-то отдала все свои сбережения — восемьсот тысяч. В остальные дни меня не существовало. Я была «токсичной», «нарушающей границы» и «несовременной».
Я смотрела на вибрирующий телефон. Четыре раза за эти годы я готовила праздничный стол к их приезду, и четыре раза за час до застолья Максим звонил, чтобы сказать, что планы изменились.
— Валентина Ивановна, добрый майский вечер! — голос Алины в трубке звучал так сладко, будто мы расстались вчера лучшими подругами. — Вы дома? А мы тут мимо едем, Максим торт купил «Прагу», вашу любимую. Заскочим на чай?
Я посмотрела на свежеиспеченный пирог. На чистую кухню.
— Заезжайте, — сказала я.
Я положила телефон экраном вниз. Достала из навесного шкафчика три чашки с позолотой. На одной из них была крошечная, едва заметная трещина, о которой знала только я. Я поставила ее ближе к краю стола.
Той зимой, в середине февраля, мне исполнилось пятьдесят восемь. Я не собиралась отмечать широко, но Максим за неделю до даты позвонил сам.
— Мам, мы в субботу приедем часам к двум. Алина Артемку привезет, посидим по-семейному.
Я тогда отпросилась с работы в пятницу. Встала в шесть утра, поехала на первый автобус до центрального рынка — там мясник всегда оставлял для меня лучшие говяжьи мотолыжки на холодец. Пакеты резали пальцы, пока я тащила их от остановки к своему двенадцатиэтажному дому. Лифт в то утро, как назло, застрял на девятом этаже, и мне пришлось подниматься на седьмой пешком, останавливаясь на каждом пролете.
Сутки я варила этот холодец. Снимала пену, процеживала бульон через марлю, разбирала мясо так, чтобы ни одна мелкая косточка не попала в лоток — Алина всегда брезгливо отодвигала тарелку, если ей казалось, что еда выглядит «неэстетично». Нарезала оливье, запекла курицу с картошкой под сырной коркой. В квартире пахло чесноком, уютом и праздником.
В час дня стол был накрыт. Я переоделась в светлую блузку и сидела на табуретке в коридоре, глядя на входную дверь.
В половине второго зазвонил телефон.
— Мам, — голос Максима был тихим, словно он говорил из ванной. — Слушай, мы не приедем.
Я смотрела на свои колени. На них лежала идеально отутюженная ткань юбки.
— Что-то с Тёмочкой? Заболел?
— Нет. Просто… — он замялся. На заднем фоне послышался уверенный голос Алины, которая даже не пыталась говорить тише:
— Скажи, как мы договаривались. Что у нас ресурсные выходные.
— Мам, Алина говорит, мы всю неделю работали на износ. Нам нужно побыть в ресурсе своей семьи. Побыть втроем, понимаешь? Мы строим личные границы. Никаких гостей и поездок. Без обид, ладно? Я тебе потом денег на карту переведу на подарок.
— Понятно, — сказала я.
— Валентина Ивановна, вы только не накручивайте себя! — крикнула в трубку Алина. — Это психология здоровых отношений. Родители не должны обижаться на сепарацию детей!
Я нажала отбой.
Просидела в коридоре еще минут сорок. Потом встала, пошла на кухню. Достала из холодильника пять лотков с застывшим, прозрачным как слеза холодцом. Сложила их в мусорный пакет. Туда же отправилась половина салатницы оливье. Я надела старую куртку, вышла в подъезд и методично, один за другим, сбросила лотки в металлический зев мусоропровода. Звук ударов пластика о железную трубу гулом отдавался где-то внизу.
В прихожей щелкнул замок. У Максима до сих пор были ключи от моей квартиры.
Они вошли шумные, румяные от майского ветра. Алина долго расстегивала легкий плащ, Максим возился с ботинками. Артема с ними не было — видимо, оставили у свахи.
— Ой, как у вас пахнет вкусно! — Алина потянула носом воздух, проходя на кухню. — Яблоки с корицей? Валентина Ивановна, вы как всегда, хозяйка от бога.
Она поставила на стол картонную коробку с тортом. Я молча налила закипевший чайник в заварочный чайник.
Мы сели. Максим уткнулся в свой телефон, лишь изредка поднимая глаза. Он выглядел уставшим — под глазами залегли серые тени, рубашка помята. Алина же светилась. Она рассказывала про детский сад Артема, про свои успехи на работе, про новые обои в их спальне.
— А торт ешьте, ешьте, мы специально в ту самую кондитерскую заезжали, — она подвинула ко мне кусок на блюдце.
Я смотрела на нее и чувствовала, как внутри ворочается противный, липкий червяк сомнения. Может, я сама все придумала? Может, я правда та самая стереотипная свекровь, которая цепляется к словам и не дает молодым жить? Вот же она сидит, улыбается, купила мой любимый торт. Молодая женщина, просто устает, просто начиталась модных статей. Зачем я тогда с этим холодцом так остро отреагировала?
— Валентина Ивановна, — голос Алины стал чуть мягче, интимнее. Она положила вилку. — Мы вообще почему заехали. Посоветоваться хотели.
Максим отложил телефон и посмотрел в окно.
— Машину менять надо, — буркнул он стеклу. — Старая сыплется.
— Да! — подхватила Алина. — Нашли отличный вариант. Кроссовер, большой, безопасный. Для Темочки самое то. И багажник огромный, можно будет к вам на дачу летом рассаду возить!
Я взяла губку с края раковины и принялась медленно стирать со стола невидимые крошки.
— У нас почти вся сумма есть. Свою продадим, плюс накопили. Но не хватает четыреста тысяч, — Алина смотрела мне прямо в глаза, открыто и ясно. — Брать потребкредит под нынешние проценты — это самоубийство, сами понимаете. Моя мама нам двести тысяч уже перевела. Сказала — для любимого внука ничего не жалко.
Она достала свой телефон. Открыла галерею, чтобы показать мне фото машины. Блестящий черный кузов, кожаный салон.
— Смотрите, какая красавица.
Она передала телефон мне. Я взяла его. На экране сверкала машина. И в этот момент сверху, поверх фотографии, выплыло пуш-уведомление — сообщение в WhatsApp от контакта «Мамочка»:
Ну что, дожала старуху? Плачет от счастья, что вы приехали? Забирай деньги и поехали в ИКЕЮ.
Я смотрела на экран. Сообщение висело три секунды и исчезло, оставив после себя только черный бампер кроссовера.
Алина ничего не заметила. Она отпила чай и, вздохнув, произнесла ту самую фразу:
— Просто если мы не купим ее сейчас… Максим без машины к вам летом на дачу ездить не сможет. И Темочку вы до осени не увидите. На автобусе с ребенком в такую даль мы не поедем, мы же заботимся о его здоровье. Сами понимаете, как это важно.
Я продолжала водить губкой по чистому столу.
На кухне повисла тишина.
Я вдруг почувствовала резкий, удушливый запах ее духов — что-то приторно-сладкое, жженый сахар вперемешку с йодом. Этот запах въедался в занавески, оседал на обоях. За окном прогромыхал трамвай, и от этой вибрации чуть слышно звякнула ложечка в моей чашке.
Я опустила глаза на столешницу. В центре идеального узора из желтых подсолнухов на клеенке было небольшое пятно от зеленки — Максим пролил ее тут лет пятнадцать назад. Я смотрела на это пятно. Пальцы, сжимавшие поролоновую губку, заледенели так, что я перестала их чувствовать. Мелкая, дурацкая мысль пронеслась в голове: «Надо было купить молоко в Пятерочке. Как же я утром кофе пить буду?»
Они сидели и ждали. Два взрослых человека. Мой сын, которого я растила одна с его семи лет, и женщина, которая точно рассчитала тариф на мою любовь к внуку. Двести тысяч от одной мамы, четыреста — от другой.
— У меня есть деньги на вкладе, — мой голос прозвучал сухо, словно чужой. — Четыреста двадцать тысяч. Я откладывала их с премии последние четыре года.
Алина просияла. Максим наконец-то повернулся от окна и посмотрел на меня с облегчением.
— Мам, мы с первой же большой премии начнем отдавать, честно.
— Конечно, Валентина Ивановна! — Алина даже подалась вперед, едва не опрокинув чашку. — Мы же семья. Кто еще поможет в трудную минуту? Завтра тогда снимете? Там в отделении можно наличными заказать.
Я положила губку на край раковины. Вытерла руки полотенцем.
— Нет.
Они замерли.
— Что — нет? — не поняла Алина.
— Я не сниму деньги. И ничего вам не переведу.
Улыбка сползла с лица невестки медленно, как тающий снег. Лицо стало острым, незнакомым.
— В смысле? — Максим нахмурился. — Мам, тебе жалко, что ли? У тебя же они просто так лежат. А нам ездить не на чем! Ты хочешь, чтобы Темочка в душных маршрутках инфекции хватал?
Я посмотрела на сына.
— Если вы не можете содержать машину — ездите на метро. А мои деньги лежат не просто так. Это моя финансовая подушка. На случай, если я заболею, и вы скажете, что у вас ресурсные выходные.
Алина резко отодвинула стул. Ножки противно скрипнули по линолеуму.
— Я так и знала, — процедила она, забыв про свой елейный тон. — Мама была права. Вы всегда нас ненавидели. Вам эти бумажки дороже родного внука!
— Не смей приплетать сюда Артема, — я сказала это так тихо, что Алина осеклась.
— Пошли, Алин, — Максим резко встал. Он даже не посмотрел на меня. Натягивая куртку в коридоре, бросил через плечо: — Могла бы просто сказать, что мы тебе не нужны. Без этих концертов.
Хлопнула входная дверь. Задрожало зеркало в прихожей.
Я осталась стоять посреди коридора. Было слышно, как загудел лифт, увозя их вниз. В квартире стало оглушительно пусто.
Прошло уже две недели. Максим не звонил. В прошлое воскресенье я попыталась набрать его номер, но женский механический голос сообщил, что абонент недоступен. Я зашла в мессенджер — фотографии Артема, которые Алина присылала мне раз в полгода, исчезли. Вместо аватарки невестки висел серый кружок. Меня заблокировали.
Вчера я зашла в банковское приложение. Перевела те самые четыреста тысяч с накопительного счета на неснимаемый годовой вклад. Под хороший процент.
Я подошла к кухонному столу. Коробка с тортом так и стояла в холодильнике, я не притронулась к нему, а выбросить почему-то не поднималась рука. На столе, на идеальной клеенке с подсолнухами, сиротливо стояли три чашки. Я смотрела на ту, что с трещиной. В ней осталась половина остывшего, черного как деготь чая.
Счет закрыт. Я сохранила свои деньги и свое достоинство, но больше не увижу внука. Больше иллюзий не будет.
