Людмила Ивановна приехала с двумя чемоданами. Сказала — на две недели, пока у неё в квартире меняют трубы. Я улыбнулась и постелила ей в гостиной.
Это было в сентябре. Сейчас январь.
За эти месяцы она переставила мебель в зале, потому что «так лучше для спины». Повесила свои шторы — тёмно-бордовые, в цветочек — вместо моих льняных бежевых. Поменяла расположение кастрюль на кухне. Купила новый коврик в прихожую, потому что старый был «несолидный». И каждый раз говорила одно и то же: «Ну ты же не против, Катюш?»
Я думала — это временно. Потерплю.
Но потом она взялась за детскую.
Нашей дочке пять лет. Людмила Ивановна решила, что розовый цвет стен «вредит детской психике» — прочитала где-то. И в один день, пока я была на работе, они с Максимом перекрасили стену. Сами. Не спросив меня.
Максим вечером сказал: «Мама старалась. Ей просто хотелось помочь.»
Я молчала. Стояла у двери в детскую и смотрела на серо-голубую стену, которую выбирала не я.
Вот тут я поняла — дело уже не в шторах.
Я не знала, как это остановить. Максим не видел проблемы. Людмила Ивановна искренне считала, что делает благо. А я чувствовала себя гостьей в собственной квартире — тихой, вежливой, всем удобной.
* * *
Мы с Максимом купили эту двушку пять лет назад. Выплачивали ипотеку вдвоём, я брала подработки — переводы, ночами, когда Аня уже спала. Ремонт делали сами: шпаклевали, красили, выбирали каждую плитку.
Это был мой дом. Первый настоящий. Не съёмная комната, не общежитие — мой.
Людмила Ивановна жила в Подольске. Сорок минут на электричке. Мы виделись по праздникам, иногда по выходным. Отношения были ровные — не тёплые, но и не плохие. Я считала это удачей.
В сентябре она позвонила Максиму и сказала про трубы. Максим не спросил меня. Просто сообщил вечером: «Мама приедет на пару недель, ладно?»
Я сказала — ладно.
Первую неделю она почти не выходила из гостиной. Смотрела телевизор, звонила подруге Вере, готовила борщ — большую кастрюлю, на три дня. Борщ был хороший. Я говорила спасибо.
На второй неделе она попросила разрешения переставить диван. «Катюш, тут сквозняк от окна, спина совсем не держит.» Я разрешила.
* * *
Трубы в Подольске починили в конце октября. Максим съездил, проверил — всё в порядке. Я ждала разговора.
Разговор не случился.
Людмила Ивановна как будто не слышала. Продолжала жить у нас — варила, переставляла, советовала. Максим молчал. Я ждала, что он скажет маме сам.
В ноябре я решила поговорить с ней напрямую.
Выбрала вечер, когда Максим задержался на работе. Аня уже спала. Людмила Ивановна сидела на кухне с телефоном, смотрела что-то на ютубе.
— Людмила Ивановна, — сказала я. — Можно поговорить?
Она подняла взгляд. Улыбнулась.
— Конечно, Катюш. Чаю налить?
— Не надо, спасибо. — Я села напротив. — Трубы у вас уже починили, я знаю. Максим ездил смотреть.
— Ездил, ездил. — Она кивнула. — Но там ещё с батареями проблема. Зимой одной нельзя, Катюш, ты пойми. Мне шестьдесят восемь лет.
Я смотрела на неё. Думала, что скажу что-то твёрдое. Что-то вроде: «Людмила Ивановна, нам нужно обсудить сроки.»
— А батареи когда починят?
— Ну, обещали к февралю. — Она вздохнула. — Управляющая компания, сама понимаешь. Это же не люди — волокитчики.
— Понимаю, — сказала я.
Вот и всё. Разговор закончился. Я встала, налила себе воды.
— Катюш, а ты не против, если я завтра Веру позову? Мы с ней давно не виделись, хотела здесь чаю попить, у вас уютно так.
Я обернулась.
— Конечно.
Ночью я лежала и смотрела в потолок. Максим спал рядом. Я думала: как так получилось, что в своей квартире я не могу сказать простое слово? Не «конечно», а «нет». Просто «нет, Людмила Ивановна, мне это неудобно.»
Не могла. Что-то не пускало.
Я думала, это деликатность. Потом поняла — нет. Это привычка уступать. Выработанная годами. Ещё с той съёмной комнаты, где я боялась лишний раз хлопнуть дверью, чтобы хозяйка не обиделась.
В декабре Людмила Ивановна сказала Максиму, что в гостиной нужно поменять люстру — старая «глаза портит». Максим привёз новую. Бежевую, с абажуром. Спросил меня: «Ничего?»
— Ничего, — сказала я.
Вера приходила два раза. Потом ещё раз — с другой подругой, Зинаидой. Я здоровалась, улыбалась, ставила чайник. Зинаида однажды сказала: «Катя, вы с Максимом молодцы, что маму взяли. Не каждая невестка на такое согласится.»
Я улыбнулась.
— Мы стараемся.
Уже в коридоре, надевая пальто, Зинаида сказала Людмиле Ивановне — негромко, но я слышала:
— Люд, хорошо тебе тут. Обустроилась.
— Ну а что, — ответила Людмила Ивановна. — Я же не просто так — помогаю. Катя девочка хорошая, только в хозяйстве слабовата. Без меня тут бы совсем…
Она не договорила. Дверь захлопнулась.
Я стояла в коридоре. Смотрела на новый коврик у порога. Бежевый, чистый — его Людмила Ивановна купила в октябре.
Я не могла вымолвить ни слова.
* * *
Вечером пришёл Максим.
Я ждала. Сидела на кухне, держала кружку. Чай давно остыл.
— Ты чего такая? — спросил он.
На кухне пахло жареной картошкой — Людмила Ивановна готовила ужин раньше. Сейчас она сидела в гостиной, оттуда доносился телевизор. Новости. Диктор говорил что-то про коммунальные тарифы.
Коммунальные тарифы.
Я вдруг подумала о нашем счёте за электричество. В ноябре он вырос почти вдвое — Людмила Ивановна не выключала обогреватель по ночам. Я не сказала ничего. Заплатила молча.
— Я слышала сегодня, что она сказала Зинаиде.
Максим поставил сумку. Потёр затылок.
— И что она сказала?
— Что я слабовата в хозяйстве. Что без неё тут было бы совсем… — Я не стала заканчивать. — Она живёт у нас четыре месяца, Максим.
— Ну, мама иногда говорит лишнее. Ты же знаешь.
Знаю.
Руки у меня были холодные. Я сжала кружку сильнее.
— Я хочу, чтобы она уехала. Батареи — это отговорка. Ты сам понимаешь.
Он молчал.
За стеной переключили канал. Теперь играла какая-то музыка — бодрая, с хором. Аня в детской спала под серо-голубой стеной, которую я не выбирала.
— Катя, она моя мать.
— Я знаю, кто она. — Голос у меня сел. — Максим, это моя квартира тоже. Я платила за неё. Я делала в ней ремонт. Я выбирала шторы, которые она сняла. Я красила стену в детской, которую вы закрасили.
Он смотрел на стол.
— Она старалась.
— Я понимаю. — Я встала. — Но меня никто не спросил.
Три слова. Такие простые. Почему я не говорила их раньше?
Максим долго молчал. Потом сказал:
— Я поговорю с ней.
Я кивнула. Вышла из кухни.
* * *
Людмила Ивановна уехала через неделю.
Максим поговорил с ней на следующий день, без меня. Я не знаю, что он сказал. Она не прощалась со мной особенно — собрала чемоданы, поцеловала Аню, кивнула мне в прихожей.
— Ну, Катюш. Если что — звони.
— До свидания, Людмила Ивановна.
Дверь закрылась.
Я зашла в гостиную. Постояла у окна. Бордовые шторы в цветочек — её. Новая люстра с абажуром — её. Коврик в прихожей — её. Диван стоит не там, где стоял.
Я не плакала. Просто стояла.
Максим в тот вечер был тихий. Виноватый, может. Или просто устал. Мы почти не разговаривали.
Потом я зашла к Ане в комнату. Села рядом с кроватью, погладила её по голове. Она спала. Дышала ровно, по-детски.
Серо-голубая стена в полутьме казалась почти красивой.
Я подумала: надо перекрасить. Аня говорила, что хочет звёзды. Жёлтые, на синем. Мы с ней выберем сами.
Шторы я сняла в эту же ночь. Достала старые — бежевые, льняные — и повесила обратно. Встала на табуретку, возилась минут двадцать, одна.
Утром Максим увидел и ничего не сказал.
Я тоже промолчала.
Это был мой дом.
А вы бы стали терпеть? Или сказали бы раньше?
❤️ 💞
