Синяя пластиковая папка шлёпнулась на кухонный стол, едва не задев мою кружку с остывшим чаем. Пластик сухо лязгнул о столешницу. Я медленно подняла глаза от тарелки с недоеденным ужином.
— Подпиши, родная! — Максим придвинул ко мне стопку листов, скреплённых степлером. Верхний лист был испещрён мелким канцелярским шрифтом. — Мама сказала: раз мы живём вместе, твоя квартира должна быть наша. Так будет честно по отношению ко мне. Завтра отнесём в МФЦ, я уже талончик взял.
Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и потянулся к чайнику, всем своим видом показывая, что вопрос решённый, будничный и обсуждению не подлежит. Вода зашумела, заглушая моё молчание.
Я смотрела на заголовок документа. «Договор дарения доли в праве собственности на жилое помещение». Ровные чёрные буквы плыли перед глазами. Шесть лет я пыталась выстроить с этим человеком семью. Шесть лет убеждала себя, что мелкие недомолвки, его постоянные упрёки в моей «меркантильности» и раздельный бюджет — это просто современный подход к браку. Я гнала от себя мысли о том, что тяну всё на себе, потому что до ужаса боялась услышать за спиной шёпот родственниц: «Анька-то наша, неудачница, к сорока годам ни мужа, ни детей, одна в своей берлоге кукует».
И вот сейчас этот страх обрёл физическую форму — в виде синей папки из канцелярского за углом.
Максим поставил свою чашку на стол. Положил рядом синюю шариковую ручку. Металлическое кольцо на её колпачке блеснуло под светом кухонной люстры.
— Давай, Анюта. Там внизу галочка стоит, где твоя фамилия.
Я аккуратно отодвинула папку на край стола. Мой мобильный лежал рядом, экраном вниз. Я потянулась к нему.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Прошлой осенью Галина Михайловна приехала к нам без предупреждения. Просто позвонила в домофон в субботу утром, когда я только-только поставила тесто на пирог. В прихожей она долго снимала сапоги, охая и жалуясь на суставы, а потом прошла на кухню, выгрузив на стол тяжёлый пакет из «Пятёрочки».
В пакете лежали две пачки самых дешёвых пельменей по акции, батон и бутылка подсолнечного масла.
— Анечка, ты бы витамины попила какие-нибудь, а то совсем бледная, одни синяки под глазами, — сказала свекровь, тяжело опускаясь на табуретку. — Я же за тебя переживаю. Работаешь на износ, на лице ни кровинки.
Она погладила меня по руке. Её ладонь была тёплой и сухой. В тот момент мне даже стало стыдно за своё вечное внутреннее раздражение по отношению к ней. Я действительно уставала — на работе сократили отдел, и моя зарплата в восемьдесят пять тысяч давалась мне теперь ценой двенадцатичасовых смен и постоянных мигреней. Галина Михайловна заботилась обо мне как могла.
— Спасибо, Галина Михайловна, куплю на неделе, — улыбнулась я, включая плиту, чтобы сварить её пельмени.
— Купи-купи, — кивнула она. — И вообще, вам бы с Максимом ремонт освежить. Обои в коридоре совсем выцвели. Но он же не будет вкладываться. Он же тут на птичьих правах. Чувствует себя в гостях.
Я замерла с кастрюлей в руках. Вода из-под крана с шумом била в металлическое дно.
— В каких гостях? Мы женаты.
— Ну женаты, — свекровь пожала плечами, доставая из сумки таблетницу. — А квартира-то чья? Твоя. Ты её ещё до него купила. Он мне так и говорит: «Мам, зачем мне там плинтуса прибивать, если она меня завтра выгонит? У меня там даже угла своего нет». Ты бы, Аня, прописала его хоть. Или долю выделила. Мужику важно чувствовать себя хозяином, иначе он к другой уйдёт, туда, где ему доверять будут.
Это был четырнадцатый раз за всё время нашего брака, когда она заводила этот разговор. Я тогда промолчала, сославшись на закипевшую воду. Бросила пельмени в кипяток, смотрела, как они всплывают на поверхность, и думала о том, что эту квартиру я выгрызала зубами. Я отдавала по сорок тысяч за аренду убитой однушки в Москве, питаясь пустой гречкой, чтобы накопить на первоначальный взнос. Я выплатила ипотеку за три года до встречи с Максимом, лишив себя отпусков, новой одежды и походов в кафе. А теперь я должна была подарить часть своей крепости, чтобы муж «не чувствовал себя в гостях».
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Ручка, которую Максим положил на стол, скатилась по гладкой поверхности и упала на пол. Никто из нас не нагнулся, чтобы её поднять.
— Я не буду это подписывать, — сказала я, глядя прямо в его светлые, слегка водянистые глаза.
— В смысле не будешь? — Максим усмехнулся, но улыбка вышла кривой, напряжённой. Он опёрся руками о столешницу, нависая надо мной. — Аня, кончай ломаться. Мы семья или кто? Мы одно целое. Я хочу вложиться в криптоферму, ребята предлагают верняк. Мне нужен залог для кредита на оборудование. Мамина хрущёвка под залог не подходит, там дом под снос идёт, банк не берёт. А твоя — в самый раз.
— Моя квартира — не залог для твоих игр.
— Игр?! — голос Максима сорвался на крик. Он ударил ладонью по столу так, что чай в моей кружке плеснул на скатерть. — Я для нас стараюсь! Чтобы ты на своей работе не сдохла! Ты мне не доверяешь, да? Мама была права. Ты всегда держала меня за запасной аэродром. Жадная, расчётливая баба!
Я смотрела на расплывающееся по ткани коричневое пятно от чая. В груди привычно кольнуло чувство вины. Может, я действительно слишком жесткая? Может, нормальные жены верят в своих мужей, поддерживают их начинания? Я ведь любила его когда-то. Когда мы только познакомились, он читал мне стихи в парке и приносил ромашки.
Я взяла со стола губку для посуды и принялась медленно, методично оттирать чайное пятно. Пятно не исчезало, только размазывалось, но я продолжала тереть.
— Я вложила восемьсот тысяч в твой автокредит, — тихо сказала я, не глядя на него. — Ты обещал таксовать в свободное время. Машина разбита, денег нет, кредит закрыла я со своих премий. Какая криптоферма, Максим?
— Ах ты про эти копейки вспомнила?! — взревел он. Лицо его пошло красными пятнами. — Я на тебя лучшие годы потратил! Я с тобой живу, терплю твой характер! А ты удавишься за свои квадратные метры!
Он схватил синюю папку и с силой швырнул её обратно на стол. Листы разлетелись веером. Один из них спланировал прямо на мокрую от чая губку.
— Ты завтра пойдёшь со мной в МФЦ, понятно? — он шагнул ко мне вплотную. — Иначе я за себя не ручаюсь. Ты меня поняла?
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Я перестала тереть стол.
Запах его лосьона после бритья — дешёвого, хвойного, с резкой спиртовой нотой — вдруг показался мне невыносимо удушливым. Он заполнил всю кухню, вытесняя кислород.
На заднем фоне монотонно и натужно гудел старый холодильник. Где-то у соседей сверху бубнил телевизор — шла какая-то вечерняя передача, кто-то смеялся фальшивым закадровым смехом.
Я смотрела на его правый ботинок. Максим так и не переобулся в домашнее, прошёл на кухню прямо в уличной обуви. На носке кожаного ботинка засохла грязь. Серое, неровное пятно. Забавно, подумала я, грязь похожа на профиль человека с длинным носом. Почему я никогда раньше не замечала, что он ставит ногу чуть криво, заваливая стопу внутрь?
Край столешницы больно врезался мне в бедро. Острый, холодный угол искусственного камня.
Пальцы левой руки онемели от того, с какой силой я сжимала губку. Мокрая, пористая текстура поролона казалась омерзительной, как слизняк.
«Надо было купить гречку», — пронеслась в голове совершенно неуместная, пустая мысль. «Гречка по акции закончилась ещё во вторник».
Я разжала пальцы. Губка шлёпнулась на пол.
Я взяла телефон, который всё это время лежал экраном вниз. Металл корпуса обжёг холодом вспотевшую ладонь. Разблокировала экран.
— Ты что делаешь? — Максим прищурился, делая ещё один шаг ко мне. Он загородил собой выход из кухни. Большая, плотная фигура в дверном проёме.
— Звоню, — сказала я, набирая три цифры.
— Кому ты звонишь, дура? Мамочке своей пожалуешься? Гудки в динамике казались оглушительными.
— Полиция. Оператор семьдесят четыре. Что у вас случилось? — раздался из трубки сухой женский голос.
— Здравствуйте. Мой муж угрожает мне в моей квартире и отказывается уходить. Пришлите наряд, пожалуйста. Я назвала адрес. Говорила чётко, словно читала по бумажке.
Максим отшатнулся от меня, как от прокажённой. Его лицо в одну секунду потеряло краску, став пепельно-серым.
— Ты совсем больная? — прошипел он, но голос его дрогнул. — На мужа ментов вызывать? Из-за бумажки?
Я сбросила вызов и положила телефон обратно на стол.
— Собирай вещи, Максим.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Наряд приехал через полчаса. Всё это время мы сидели в тишине: я — на кухне, он — в коридоре на пуфике. Когда в дверь позвонили, Максим подскочил.
Двое полицейских в тяжёлых бронежилетах заполнили собой тесную прихожую. Лифт на нашем этаже гудел, створки разъехались, и в коридор выглянула соседка из пятнадцатой квартиры, с любопытством вытягивая шею.
— Кто вызывал? — спросил старший, оглядывая нас.
— Я, — я вышла из кухни. — Этот человек не прописан здесь. Квартира моя. Он требовал переписать на него долю и угрожал. Я прошу его вывести.
Полицейский повернулся к Максиму. Тот суетился, жал плечами, пытался улыбаться той самой виноватой, свойской улыбкой, которая когда-то казалась мне милой.
— Командир, да вы чего, бытовуха, поругались просто. Жена психанула. Мы же семья.
— Документы на квартиру у кого? — равнодушно перебил его полицейский. Я молча протянула выписку из ЕГРН. Сотрудник пробежался по ней глазами, кивнул и посмотрел на Максима. — Собираемся, гражданин. На выход. Вещи потом заберёте по договорённости.
Максим попытался что-то сказать, но наткнулся на тяжёлый взгляд второго патрульного. Молча, суетливыми движениями схватил с вешалки куртку, сунул ноги в ботинки прямо поверх смятых задников и вышел за дверь, ни разу на меня не оглянувшись.
Замок щёлкнул. Полицейские уехали. В квартире повисла густая, звенящая тишина.
Я прошлась по комнатам. Стало невероятно просторно. Никто не бубнил про отсутствие ужина, не включал громко ролики на телефоне, не жаловался на тяжелую жизнь. Но вместе с этим простором пришёл ледяной сквозняк осознания: завтра мне придётся менять замки, послезавтра — подавать на развод, а потом — учиться жить одной, встречая косые взгляды родственников. Стало легче. И страшнее — одновременно.
Вечером я убирала на кухне. Собрала разлетевшиеся листы договора. Подняла с пола синюю ручку. Сложила всё это обратно в пластиковую папку и вынесла её в коридор.
Его домашние тапочки так и остались стоять у входа, чуть развёрнутые носками друг к другу. Я долго смотрела на их стоптанные задники. Выбрасывать не стала — просто задвинула глубоко под обувную полку.
Шесть лет жизни — это просто мусор, который нужно вымести из прихожей. Больше я никого не буду спасать.
