— Мы тут спины гнём с утра, а барышня наша ещё не проснулась, — Галина Николаевна с грохотом опустила алюминиевый таз на деревянные доски веранды. — Хоть бы раз завтрак мужу приготовила, всё я да я.
Я стояла за тонкой антимоскитной сеткой, отделяющей сад от летней кухни, и молчала. В правой руке тяжелел садовый секатор. Земля на коленях старых джинсов еще не высохла — я полола дальние грядки с пяти утра. Было ровно восемь часов.
— Мам, ну пусть спит, — лениво отозвался мой муж Антон. Чиркнула зажигалка, запахло дешевым табаком. — У нее выходной. Алинка вон тоже еще дрыхнет.
— Сравнил! — возмутилась свекровь, и я услышала, как заскрипели половицы под её грузным телом. — Алиночка с ребенком всю неделю мотается, ей отдыхать положено. А твоя только в офисе штаны просиживает. Могла бы и подсуетиться ради семьи.
Пять лет. Ровно пять лет я слушала подобные разговоры, стоит мне только выйти за порог или отвернуться. Пять лет я убеждала себя, что у Галины Николаевны просто такой характер, советская закалка, привычка ворчать. Я опустила секатор в глубокий карман рабочего фартука. Металл звякнул о связку автомобильных ключей. Я достала ключи, переложила их в задний карман джинсов и медленно потянула на себя скрипучую дверь веранды.
Вчера вечером мы выехали из города поздно. Всю пятницу я носилась по «Пятёрочкам» и овощным рынкам, загружая багажник под завязку. Мясо для шашлыка, свежие овощи, соки, килограммы фруктов — Галина Николаевна позвонила в среду и сообщила, что они с Алиной и маленьким Степкой поедут с нами «на природу».
Мы живем в типовой хрущёвке на четвертом этаже. Лифта там отродясь не было. Я сама таскала эти неподъемные пакеты сначала в квартиру, чтобы разобрать и замариновать мясо, потом обратно вниз, к машине. Антон в это время задержался на работе — у них в автосервисе был аврал, его зарплата в пятьдесят пять тысяч давалась нелегко, и я старалась не дергать мужа по бытовым пустякам. Мои девяносто тысяч бухгалтера позволяли нам жить сносно, но физически тянуть быт приходилось самой.
За эту дачу я выплачивала потребительский кредит три года. Один миллион двести тысяч рублей ушли на новую скважину, утепление крыши, замену гнилой проводки и нормальный септик, чтобы можно было пользоваться человеческим туалетом, а не бегать в деревянную будку за сараем. Это был мой дом, доставшийся от деда, моя земля и моя крепость. Сорок выходных в году я тратила на то, чтобы здесь всё работало как часы.
В машине Галина Николаевна сидела на переднем сиденье. Она всю дорогу улыбалась.
— Анечка, ты так ловко машину водишь по этой темноте, — говорила она, поглаживая пластиковую панель. — У меня бы уже глаза в кучу собрались от встречных фар. Умница ты наша. Антону с тобой повезло, как за каменной стеной.
Я тогда улыбнулась в ответ. Покрепче перехватила руль и подумала, что ради таких моментов стоит терпеть мелкие неудобства. В конце концов, мы семья. Мы приехали заполночь. Алина сразу заявила, что Степочка уснул и им нужна самая теплая комната. Моя спальня. Я молча достала из кладовки старую раскладушку и легла в проходной гостиной.
А теперь, стоя на веранде залитой утренним солнцем, я смотрела на свекровь.
Галина Николаевна обернулась на скрип двери. В её руках было кухонное полотенце. На секунду в глазах мелькнул испуг, но она тут же расправила плечи и натянула привычную благостную маску.
— Ой, Анечка! А мы думали, ты спишь, — всплеснула она руками. — А ты уже в трудах! Молодец какая.
Я прошла мимо нее к раковине. Включила воду. Вода ледяной струей ударила по рукам — бойлер снова барахлил. Я взяла с края раковины зеленую поролоновую губку и начала методично оттирать идеально чистую столешницу. Вправо-влево. Вправо-влево.
— Доброе утро, — сказала я, не глядя на мужа.
Из глубины дома послышались шаркающие шаги. На веранду вышла Алина. Ей было тридцать, но в этой семье она навсегда застряла в статусе капризного подростка. На ней был мой махровый халат. Она зевнула, потянулась и села за стол.
— Господи, ну и холодище у вас тут с утра, — недовольно протянула золовка. — Мам, есть кофе? Только не растворимый, у меня от него изжога.
— Сейчас, деточка, сейчас сварю, — засуетилась Галина Николаевна, бросая полотенце.
Я продолжала тереть столешницу. Губка жалобно скрипела. В голове билась тонкая, назойливая мысль: может, я сама виновата? Может, я слишком остро реагирую? Алина и правда одна растит сына, ей тяжело, алименты копеечные. А я здоровая, сильная, могу и потерпеть. Мы же семья. Надо быть терпимее.
Антон потушил сигарету о край жестяной банки из-под леденцов.
— Ань, сделай завтрак, а? — попросил он. — Яичницу там, с колбасой. Жрать охота.
Я остановилась. Выжала губку. Вода с тихим журчанием стекла в слив.
— Я полола грядки с пяти утра, — произнесла я, глядя прямо на мужа. — Вы встали в восемь. Продукты в холодильнике. Почему завтрак должна делать я?
Повисла тяжелая пауза. Алина фыркнула и уткнулась в экран телефона.
— А кто? — искренне удивилась Галина Николаевна. — Не Алиночка же. Она гостья. И мать-одиночка, ей силы беречь надо.
— А я кто? — спросила я. Мой голос звучал до странного ровно. — Обслуживающий персонал?
Свекровь поджала губы. Её лицо моментально потеряло всю мягкость, обнажив жесткие, глубокие морщины вокруг рта. Она подошла ко мне вплотную.
— Ты — жена моего сына, — отчеканила она, не повышая голоса. — Это дом Антона. Он тут хозяин, он мужчина. И он решает, кто здесь гость, а кто работает. Он привез сюда сестру отдохнуть. А ты из-за куска колбасы скандал устраиваешь. Мелочная ты, Аня. Вот сколько раз Антону говорила — не того поля ты ягода.
Я перевела взгляд на мужа. Он смотрел в окно, делая вид, что невероятно заинтересован соседским забором. Ни слова. Ни единого звука в мою защиту. Антон не вложил в этот дом ни копейки. Он даже гвоздь в крыльцо забивал только после третьей просьбы. Он знал, на чьи деньги куплен насос, кто оплатил септик и кто вчера тащил мясо на четвертый этаж. И он молчал. Это молчание было страшнее любых оскорблений. Оно делало его соучастником.
— Колбаса закончилась, — вдруг подала голос Алина, не отрываясь от телефона. — Степка такую не ест. Там в деревне «Пятёрочка» есть, съездите за сосисками. Только сливочными.
Я стояла у раковины.
Комната вдруг сузилась до размеров спичечного коробка. Резко запахло горелой спичкой, которую Антон бросил в банку. Этот кислый, серный запах смешался с ароматом немытой пепельницы. За моей спиной неровно, с надрывом загудел старый холодильник «Бирюса», который я так и не успела поменять прошлым летом. Он дребезжал, и этот звук отдавался мелкой вибрацией в полу.
Я смотрела на плечо Антона. На его серой футболке, прямо возле воротника, зияла крошечная дырочка. Ровно три порванные нитки. Я отчетливо видела каждую из них. В голове пронеслась совершенно идиотская, пустая мысль: «Я забыла выключить фумигатор в спальне дома. Жидкость выкипит и пластик расплавится».
Ладони стали влажными и липкими. Я опустила руку в карман джинсов. Металл ключей обжег холодом.
— Слышь, Ань, — Антон наконец повернулся ко мне. — Сгоняй в магазин, а? Мать и так с давлением, Алинке с малым возиться. Тебе ж на машине пять минут.
Я обвела взглядом веранду. Алина в моем халате. Свекровь с победно скрещенными на груди руками. Муж с пустой банкой-пепельницей.
— Я поеду, — сказала я.
— Ну вот и славно, — кивнула Галина Николаевна, тут же возвращая себе благостный тон. — И хлебца черного захвати, Бородинского.
Я вытерла мокрые руки о фартук. Сняла его через голову и аккуратно повесила на спинку стула.
— Но в магазин вы пойдете пешком, — закончила я фразу.
Я вышла с веранды. Прошла по выложенной плиткой дорожке — ту самую плитку я сама заказывала и контролировала укладку два года назад. Подошла к своей машине. Села на водительское сиденье. Дверь захлопнулась с глухим, спасительным щелчком, отрезая меня от внешнего мира. Я вставила ключ в замок зажигания. Двигатель заурчал ровно и спокойно.
В зеркало заднего вида я видела, как на крыльцо выскочил Антон. Он что-то кричал, размахивая руками. Галина Николаевна стояла позади него, прижав ладони к щекам. До города было девяносто километров. Автобусы от нашего поселка не ходили. У них не было с собой теплых вещей, а до станции электрички нужно было идти семь километров по пыльной обочине.
Я включила передачу.
Машина плавно тронулась с места. Я не превышала скорость, не плакала, не била кулаками по рулю. Я просто ехала по проселочной дороге, наблюдая, как в зеркалах тает зеленый забор моего участка. Телефон на соседнем сиденье разрывался от звонков. Сначала звонил Антон. Потом свекровь. Потом снова Антон. Я сделала звук на минимум, слушая только шуршание шин по гравию.
Вечером в пустой городской квартире я открыла холодильник, чтобы налить себе воды. На верхней полке сиротливо стояла забытая Антоном стеклянная банка острой горчицы. Я долго смотрела на желтую этикетку, не закрывая дверцу.
Потом я поняла: я злилась не на свекровь. Я злилась на себя — за то, что пять лет сама покупала билеты на этот спектакль.
