Телефон лежал экраном вверх. Это я запомнил точно — потому что у нас всегда было заведено класть экраном вниз. Виктория так привыкла ещё до меня, говорила: дисплей царапается о тумбочку. Тринадцать лет я клал телефон экраном вниз. Но в ту ночь она, видимо, забыла.
───⊰✫⊱───
Было около трёх. Я проснулся сам — не от вибрации, просто проснулся. Бессонница у меня периодически, особенно перед квартальным отчётом. Лежал и смотрел в потолок. Потом повернул голову.
Экран светился.
Одно слово. «Женя».
Я не брал её телефон. Просто лежал и смотрел на этот огонёк, пока он не погас. Потом закрыл глаза.
Женя. Просто Женя.
У Виктории в телефоне все с фамилией. Я знал это точно — мы как-то смеялись над этим вместе. «Ты как секретарь», — говорил я. «Иначе путаюсь», — отвечала она. Там были «Оля Смирнова», «Таня Крылова», «Серёжа Левин» — её коллеги, подруги, родственники дальние. Я в её телефоне числился «Слава Дорохов».
Женя был без фамилии.
Я лежал ещё, наверное, час. Виктория спала рядом. Дышала ровно. Одна рука под щекой — она всегда так спит с самого начала, я помнил это с первой ночи, которую мы провели вместе. Тогда мне казалось, что запомню её навсегда именно такой. Так и вышло.
───⊰✫⊱───
Утром я встал в шесть. Раньше обычного на час.
Она не проснулась.
Офис адвоката находился на Профсоюзной — небольшой кабинет на втором этаже, вывеска у домофона, пластиковые стулья в приёмной. Я записался туда давно. Ещё три года назад, когда у нас был конфликт с застройщиком по даче. С тех пор телефон Романа Игоревича лежал в контактах — с фамилией, разумеется. «Соколов адвокат».
Позвонил в час дня прямо из офиса, вышел на лестницу.
— Роман Игоревич, это Дорохов. Слава. Мы делали дачный вопрос в двадцать втором. — Я говорил тихо, хотя на площадке никого не было. — Мне нужна консультация. По другому делу.
Он помнил меня. Сказал: приходи в пять, как раз окно.
Я вернулся за стол и два часа смотрел в экран. Цифры в таблице не складывались — я перепроверял одну строку раз пять, пока не понял, что просто не вижу её. Взял кофе из автомата. Поставил на стол. Не выпил.
Тринадцать лет. Дочь девяти лет. Один контакт без фамилии.
───⊰✫⊱───
В пять я был у Романа Игоревича.
Он слушал молча, не перебивал. Потом сказал то, что говорят в таких случаях: доказательная база, имущество нажитое совместно, порядок определения места жительства ребёнка. Говорил спокойно, деловито — как о ценах на стройматериалы.
Я кивал. Записал несколько слов в блокнот. Поблагодарил.
На улице уже темнело. Я постоял у входа, поднял воротник. Потом пошёл к метро. До дома было двадцать минут.
───⊰✫⊱───
Дочь встретила меня в прихожей.
Настя у нас встречает всегда — это её привычка с трёх лет, она слышит, как поворачивается ключ, и уже бежит. Говорит: «Пап, ты дома». Не спрашивает — сообщает, как будто это важный факт.
— Пап, ты дома, — сказала она.
— Дома, — сказал я.
Разулся. Повесил куртку. Прошёл на кухню.
Виктория стояла у плиты. Макароны — я почувствовал запах с порога. Настя любит макароны по-флотски, Виктория делала их раз в неделю, по вторникам. Вторник.
— Привет, — сказала она, не оборачиваясь. — Мой руки, сейчас буду раскладывать.
Я помыл руки. Сел за стол. Настя устроилась рядом, придвинула к себе учебник — делала вид, что читает, но на самом деле ждала ужина.
Виктория поставила тарелку передо мной. Потом перед Настей. Себе налила поменьше — она всегда так делает, говорит, что следит за весом, хотя мне никогда не казалось, что нужно.
Я смотрел в тарелку.
За тринадцать лет я смотрел в эту тарелку, наверное, тысячи раз. Ну, не в эту конкретную — тарелки менялись, но кухня оставалась той же: стол у окна, люстра с тремя рожками, холодильник с магнитами с Крыма, Праги, Питера. Мы ездили вместе. Давно, правда.
— Ты какой-то странный сегодня, — сказала Виктория. — Всё в порядке?
Настя подняла голову от учебника.
Я посмотрел на жену. Потом на дочь. Настя смотрела на меня — серьёзно, по-взрослому. Что-то чуяла, это было видно. Дети чуют раньше, чем взрослые успевают понять.
— Да. Всё в порядке, — сказал я.
Виктория кивнула. Взяла вилку.
Я ел. Макароны были как всегда — чуть пересолены, это её привычка, я никогда не говорил. Казалось, мелочь.
Настя рассказывала про школу — что-то про контрольную по математике, что Кирилл списал и учительница видела, но не сказала. Я слушал. Кивал в нужных местах. Отвечал: «Надо же».
───⊰✫⊱───
Виктория убрала тарелки. Включила чайник.
Я сидел и думал: она сейчас стоит ко мне спиной — та же спина, что тринадцать лет. Тот же наклон головы, когда моет посуду. Я знал эту спину лучше, чем что угодно ещё.
Может, я неправильно понял.
Эта мысль приходила весь день, с утра. Я гнал её — и она возвращалась. «Женя» мог быть двоюродным братом. Старым другом. Кем угодно. Просто телефон завибрировал в три ночи.
Но люди не пишут двоюродным братьям в три ночи.
Чайник засвистел. Настя попросила чаю. Обычный вечер.
Виктория разлила чай. Поставила передо мной кружку — ту, с надписью «Сочи 2014», которую мы привезли вместе, ещё до Насти. Я держал её в руках. Кружка была горячей.
— Спасибо, — сказал я.
Она улыбнулась. Мимолётно — и снова к раковине.
Я не понял тогда: это была нормальная улыбка или она просто не знала, что я знаю. Наверное, никогда не пойму.
───⊰✫⊱───
Настя легла в десять.
Я зашёл, погасил свет, поправил одеяло — она уже спала, провалилась мгновенно, как умеют только дети. Я постоял у кровати ещё минуту. В темноте её дыхание — ровное, тихое.
Потом вышел.
Виктория сидела в комнате с телефоном. Я прошёл мимо. Зашёл на кухню. Налил воды. Стоял у окна.
Двор внизу был пустым. Фонарь у подъезда мигал — уже, наверное, полгода, я всё собирался позвонить в управляющую компанию. Не позвонил. Казалось, мелочь.
Фонарь мигал. Двор пустой. Ноябрь.
Я думал о том, что утром надо отвезти Настю на секцию — у неё художественная гимнастика по средам, я обещал. Потом вспомнил, что завтра среда. Значит, утром — секция. Жизнь продолжается.
Продолжается же.
Потом Виктория вошла на кухню.
— Ты не ложишься? — спросила она.
— Скоро.
Она налила себе воды. Встала рядом, тоже у окна. Мы стояли вот так вдвоём у этого окна тысячу раз. Смотрели во двор, разговаривали ни о чём — о соседях, о погоде, о том что надо купить новый чайник. Обычные вещи.
Сейчас молчали.
Я посмотрел на неё сбоку. Она смотрела в окно. Профиль — тот же, что тринадцать лет. Я помнил, как впервые рассмотрел его в кино — мы тогда сидели в темноте, она смотрела на экран, а я смотрел на неё и думал: вот она.
— Вика, — сказал я.
Она повернулась.
— Ничего, — сказал я. — Иди спать. Я скоро.
Она помолчала секунду. Потом кивнула. Ушла.
Я стоял у окна ещё долго. Фонарь мигал.
Евгений. Сорок лет. Наверное, приятный мужик. Наверное, они познакомились на работе, или где там знакомятся. Я не знал подробностей. Не хотел знать.
Меня не было.
Дочь. Не было.
Я.
───⊰✫⊱───
Потом взял телефон. Открыл контакты. Нашёл «Соколов адвокат».
«Роман Игоревич, завтра можете принять? Нужно двигаться дальше».
Он ответил через минуту: «В 12. Буду ждать».
Я убрал телефон. Выключил на кухне свет. Постоял в темноте.
За стеной Настя спала.
───⊰✫⊱───
Прошло три месяца.
Суд назначили на февраль — Роман Игоревич говорил, что при нормальном ходе дела к маю всё решится. Настя пока жила с матерью. Я снял однушку на Нагатинской, десять минут пешком от их дома.
По средам я отвозил её на гимнастику.
Она не спрашивала — почему папа живёт отдельно, почему так вышло. Дети иногда понимают раньше, чем взрослые находят слова. Однажды в машине она сказала:
— Пап, а ты приедешь на мой день рождения?
— Конечно, — сказал я. — Куда я денусь.
Она кивнула. Посмотрела в окно.
───⊰✫⊱───
Я не сказал Виктории той ночью ничего. До сих пор не знаю — правильно ли.
Роман Игоревич однажды спросил: почему без разговора, без выяснений. Я подумал и ответил: не знал, что сказать. Это была правда.
Я не нашёл слов — ни той ночью, ни утром, ни потом. Только ушёл на работу раньше обычного. Позвонил адвокату. Снял квартиру.
Может, это тоже нечестность — уйти молча. Может, надо было сказать прямо, в глаза. Дать ей объяснить. Услышать про «Женю» её словами.
Я не смог.
Однушка на Нагатинской была маленькой и пустой. По утрам я варил кофе и слушал двор — дети, машины, чья-то собака. Жизнь как жизнь.
По средам — гимнастика. По выходным — Настя у меня, если получалось.
Кружку с надписью «Сочи 2014» я не взял. Оставил там. Не знаю зачем.
Однушка пустая. Я сам её сделал пустой.
