Телефон лежал на столе весь вечер.
Елена смотрела на него и не брала. Не потому что некому позвонить.
Просто не хотела снова слышать: — Мам, я перезвоню, тут дела.
Или: — Мам, всё хорошо, не переживай.
Ей пятьдесят четыре года. Она не переживает. Она привыкла.
Двадцать пять лет назад она отказалась от работы в Екатеринбурге.
Хорошая должность. Чужой город. Муж сказал: — Ну и как мы с детьми?
Она осталась. Конечно, осталась.
Потом отказалась от курсов немецкого — денег не хватало, лучше детям на секцию.
Потом от поездки с подругами — Алёша болел, кто же ещё, если не она.
Потом ещё от чего-то, потом ещё.
Она не считала. Просто жила.
Дети выросли нормальными. Это было главное.
Сын Антон живёт в Москве. Хорошая работа, своя квартира, жена Кристина,
которую Елена видела три раза. Не потому что Кристина плохая.
Просто они заняты. Молодые, всё впереди.
Дочь Наташа — в том же городе, что Елена. В двадцати минутах езды.
Работает в маркетинге, встречается с кем-то, кого Елена не видела ни разу.
Звонят в Новый год. Звонят в день рождения.
Пишут: — Мам, приедем летом. Третий год подряд.
Лето заканчивается в сентябре. Елена убирает дачу одна.
В этом году она впервые не позвонила сама. Ждала.
Антон написал в двенадцать ночи: смайл, ёлка, с Новым годом, мам.
Наташа позвонила первого января, в обед, говорила семь минут — торопилась куда-то.
Елена сказала: — Хорошо, дочка. Всё хорошо.
Потом сидела на кухне до трёх ночи.
Не плакала. Просто сидела.
В июне Наташа всё-таки написала:
Мам, едем на дачу в следующие выходные. Можно?
Елена ответила: Конечно, жду.
В пятницу вечером она поехала на электричке одна — открыть, проветрить,
приготовить. Дача была в сорока минутах от города.
Старый домик, муж строил ещё в девяносто восьмом.
Смородина, яблоня, грядки которые Елена каждый год сажала одна.
В субботу утром Наташа написала:
Мам, извини — Дима заболел. В следующий раз точно.
Елена прочитала сообщение. Поставила телефон на стол. Пошла полоть грядки.
Но в следующую субботу они приехали.
Наташа и незнакомый мужчина с усами, которого звали Дима.
Он вежливо пожал Елене руку, сказал: — Хорошая дача.
Потом достал телефон и больше не убирал.
Наташа была другой здесь — громче, мягче, смеялась над чем-то.
Елена смотрела на неё и думала: она счастливая. Это хорошо.
Она нажарила котлет. Сварила борщ — со свёклой, как Наташа любила с детства.
Дима съел одну котлету и сказал, что не голоден.
Наташа съела борщ и похвалила.
Потом они пошли гулять. Елена мыла посуду и слушала,
как дочь смеётся где-то за кустами.
Она счастливая, — снова подумала Елена.
И почему-то от этой мысли стало хуже.
Вечером Дима уехал раньше — дела. Наташа осталась ночевать.
Первый раз за три года они были вдвоём. Елена налила чай.
Наташа сидела напротив, смотрела в телефон, улыбалась чему-то своему.
— Ты как вообще, мам?
— Нормально, — сказала Елена. — Работаю. На даче вот.
— Ты не скучаешь одна?
Елена посмотрела на дочь. Наташа спрашивала без задней мысли —
просто вежливо. Как спрашивают у знакомой тёти на семейном обеде.
— Привыкла, — сказала Елена. — Не скучаю.
Наташа кивнула и снова уткнулась в телефон.
За окном стемнело. Сверчок завёлся где-то под верандой — монотонно, настойчиво.
Елена встала, пошла в соседнюю комнату — взять плед.
Наташа думала, что она ушла. Или не думала ничего — просто набрала кому-то.
Елена услышала.
— *Да нет, всё нормально. Мама позвонила, я и приехала. Нет, она не жалуется,
она никогда не жалуется. — Пауза. — Просто ей не с кем говорить, понимаешь?
У неё нет своей жизни. Только мы. А мы… ну, у нас своя жизнь.
И я каждый раз не знаю о чём с ней разговаривать.
Как будто кроме нас с Антоном у неё вообще ничего нет.*
Елена стояла за дверью.
Плед был в руках. Она держала его и не двигалась.
Дочь была права, — вот что она подумала. Не обиделась.
Не заплакала. Просто поняла — это правда. Точная. Холодная.
Как диагноз, который уже знаешь, но слышишь вслух впервые.
— Слушай, позвони завтра, — сказала Наташа в трубку. — Да, спокойной ночи.
Елена зашла в комнату. Взяла плед. Вернулась.
— Холодает, — сказала она.
— Да, — согласилась Наташа. — Накидывай.
Они допили чай. Говорили про Диму, про его работу, про то, что, может,
осенью в Турцию. Елена кивала и спрашивала. Наташа отвечала охотно.
Это был хороший разговор. Лёгкий. Ни о чём.
Сверчок не замолкал.
Елена слушала дочь и думала: *двадцать пять лет. Я отдала им двадцать пять лет.
Не потому что заставляли. Потому что сама. Каждый раз сама.*
Она не знала — правильно это или нет.
Она просто знала, что они выросли. И что у них своя жизнь.
И что в этой жизни — она что-то вроде тёплого воспоминания.
Звонят по праздникам. Иногда приезжают.
А она варит борщ и ждёт. И говорит: — Всё хорошо. Не переживайте.
Может, я сама это построила, — подумала она, глядя на Наташу.
*Была такой правильной мамой. Всегда всё сама. Никогда не жаловалась.
Вот они и научились — не спрашивать.*
Наташа уехала утром. Обняла на крыльце. Сказала: — Мам, ты молодец.
Что это значило — Елена не поняла.
Она смотрела, как машина выезжает с участка.
Пыль за колёсами. Потом тишина.
Пахло скошенной травой у соседей и немного — вчерашними котлетами
из открытой форточки. Обычный дачный запах. Елена знала его с тридцати лет.
Где-то далеко прошла электричка. Стук колёс — и снова тихо.
Она стояла на крыльце и не заходила.
Ты молодец, — повторила она про себя.
Молодец за что? За котлеты? За то, что не жалуется?
За то, что двадцать пять лет всё сама, и никому не в тягость,
и никогда не скажет — мне плохо, приедь?
Гвоздь у крыльца торчал из доски — давно, ещё с прошлого лета. Она всё собиралась попросить Антона забить. Не попросила. Сама купила молоток. Молоток до сих пор лежит в сарае.
Она зашла в дом. Убрала со стола чашки.
Нашла в шкафу старый фотоальбом — бумажный, из девяностых,
в котором фотографии вставляются под плёнку. Таких давно не делают.
Открыла.
Антон — маленький, года три, смеётся на качелях. Наташа держит его за руку,
они стоят у той самой яблони.
Елена на фотографии тоже есть. Худая, короткая стрижка, улыбается.
Она долго смотрела на себя.
Эта женщина не знала ещё, — подумала она. — *Она думала — потом.
Вот вырастут — и потом. Займусь собой потом. Поеду куда-нибудь потом.
Выучу что-нибудь потом.*
— Потом, — сказала она вслух. Тихо, в пустой комнате.
Никто не ответил.
В сентябре она закрыла дачу одна. Как всегда.
Сняла занавески, укрыла мебель, спустила воду из труб.
Собрала последние яблоки — большой пакет. Потом подумала:
кому везти? Антон далеко. Наташа написала на прошлой неделе, что на диете.
Яблоки она оставила соседке.
В электричке сидела у окна. За стеклом мелькали дачи, потом лес, потом снова дачи.
Женщина напротив разговаривала по телефону с кем-то — громко, смеялась,
говорила: — Ну ты и выдумщик.
Елена смотрела в окно.
Дома было чисто. Тихо. На столе лежал телефон.
Она поставила чайник. Пока закипал — проверила сообщения.
Антон написал три дня назад: — Мам, как дача?
Она ответила тогда: — Хорошо, всё хорошо.
Он прочитал. Не ответил — и не надо, у него дела.
Чайник закипел.
Она налила чай. Села.
За окном темнело. Фонарь во дворе ещё не зажёгся. Двор был пустым.
Елена сидела и думала о той женщине на фотографии — худой, с короткой стрижкой,
которая улыбалась и не знала ещё ничего.
Она не злилась на детей. Не злилась на себя.
Просто сидела и понимала: это не финал какой-то истории.
Это просто — жизнь. Её жизнь. Та, которую она выбрала.
Или которая выбрала её — она уже не помнила как.
Дети живут хорошо.
Она старалась ради этого двадцать пять лет.
Всё получилось.
И теперь она одна. Совсем.
А вы как думаете — дети виноваты? Или мать сама выбрала такую жизнь — и теперь это её итог, а не их долг?
