— Ты понимаешь, что выбрала её, а не меня? — сказал Миша, и я почувствовала, как телефон стал тяжёлым в руке. Не потому что вопрос был сложным. А потому что ответ — нет. Это неправда. Просто он так и не понял разницы между невесткой и внуками. За два года — не понял.
Катя позвонила в субботу утром. Попросила тысяч восемь — Артёмке нужны были кроссовки и какой-то рюкзак для школы. Я перевела десять, не торгуясь. Андрюша болел в феврале, пришлось брать частную педиатра — полторы тысячи за визит, четыре визита. Я не считала, пока Миша не начал считать за меня.
— Шесть тысяч в прошлом месяце, — сказал он тогда. — Семь — в позапрошлом. Это мои дети, мама. Если ты хочешь им помогать — договаривайся со мной.
Артёмке семь лет. Андрюше четыре. Они не знают, кто с кем не разговаривает.
Я положила телефон на стол. Подошла к окну. Во дворе старая береза — та самая, под которой Миша катался на велосипеде. Я тогда стояла вот так же и смотрела.
Когда они разошлись, я не сразу поняла, что происходит. Миша позвонил в марте — позапрошлого года, я запомнила точно, потому что как раз красила стену на кухне. Сказал: мы с Катей решили разъехаться. Голос ровный, как будто про погоду.
Я приехала к Кате на следующий день. Она открыла дверь — в стареньком халате, волосы не мытые, Андрюша на руке орёт. Артём сидел на полу в коридоре и собирал конструктор. Не поднял голову.
Я прошла на кухню, сварила им борщ — из того, что нашла в холодильнике. Потом вымыла посуду, уложила Андрюшу. Катя смотрела на меня и молчала. Потом сказала:
— Наталья Ивановна, вы зачем приехали?
Я не сразу нашлась, что ответить. Потому что сама не знала — зачем. Наверное, потому что Артём не поднял голову от конструктора.
Мише я ничего не сказала про тот визит. Думала — само рассосётся, помирятся. Но они не помирились. Миша нашёл однушку на Профсоюзной, съехал. Катя осталась с детьми в их двушке на Варшавке.
Миша позвонил в мае — уже другой весной — и спросил напрямую: ты с ней встречаешься? Я сказала: да, иногда. Он помолчал и сказал: хорошо. Но голос у него был такой, что я поняла — не хорошо.
Потом он перестал звонить первым. Я звонила сама. Раз в неделю. Он отвечал коротко, спрашивал про здоровье, прощался. Два раза приехал на Новый год — оба раза без неё, один.
Я иногда думаю: может, я сделала что-то не то с самого начала. Может, надо было выбрать чётче — сына, его сторону, его версию их истории. Может, тогда бы он не ушёл вот так — не физически, он же никуда не уехал, — а вот этим молчанием. Но потом я вспоминала Андрюшино лицо, когда он болел в феврале, и ничего не отвечала себе.
Последний разговор случился в начале мая. Миша приехал сам — позвонил в дверь, я не ждала. Я как раз разогревала котлеты, открыла в фартуке. Он прошёл в комнату, сел на диван — тот же, на котором сидел в детстве — и сказал:
— Мам, мне надо понять одну вещь.
Я выключила плиту. Пришла, села напротив.
— Ты понимаешь, что своими деньгами ты помогаешь ей не работать? Она сидит, получает от тебя, от меня алименты — и ни к чему не стремится.
Я сказала:
— Катя работает. Неполный день, потому что Андрюша ещё маленький.
— Неполный день — это не работа.
Я посмотрела на него. Он постарел за эти два года — или мне так казалось. Виски посветлели. Сорок один год. Я помню, как он учился завязывать шнурки.
— Миша, — сказала я. — Артём и Андрюша — мои внуки.
— Я знаю кто они тебе.
— Тогда ты должен понимать.
Он встал. Прошёлся по комнате — от дивана к окну, от окна к двери. Я смотрела на его спину и думала почему-то про то, что надо переклеить обои в коридоре. Давно собираюсь.
Потом он остановился и сказал тихо, почти без злости:
— Она ушла от меня, мам. Это она. Не я.
Я не стала спорить. Я знала их версию событий — обе. Катина была другой. Но это было не моё.
Запахло горелым — котлеты. Я встала и пошла на кухню. Он остался стоять в комнате.
Когда я вернулась с тарелкой — его уже не было. Входная дверь была прикрыта неплотно. Я закрыла её на замок.
Села к столу. Котлеты подгорели с одного бока.
Я съела их холодными, через час.
На следующей неделе Катя попросила посидеть с детьми — ей надо было в МФЦ, какие-то документы по разделу имущества. Я приехала к двум. Андрюша сразу полез на руки, Артём показал мне новый рисунок — синяя собака с жёлтым хвостом.
— Это Шарик, — сказал он серьёзно. — Он умеет летать, но только ночью.
Я кивнула и сказала, что это важная способность.
Пока они спали после обеда, я сидела на кухне и смотрела в телефон. Мишин контакт — в самом верху, потому что последний звонок. Я написала сообщение: Миша, я тебя люблю. Но детей я не брошу. Подержала палец над кнопкой отправки. Потом убрала телефон.
Не потому что испугалась. Просто поняла, что это не то, что нужно говорить в сообщении.
Катя вернулась в пять. Усталая, с пакетом из Пятёрочки. Сказала: спасибо, Наталья Ивановна. Я сказала: звони. Надела пальто и вышла.
В лифте — дом девятиэтажный, Катя живёт на шестом — я достала телефон и позвонила Мише. Он не взял трубку. Я нажала «повторить» — тишина.
Я убрала телефон в сумку и вышла на улицу.
Артёмкин рисунок я взяла с собой — он сам предложил. Синяя собака лежала в сумке, сложенная вчетверо. Дома я положила её на холодильник, под магнит с Анапой, где мы были всей семьёй — тогда ещё все вместе — лет десять назад.
Миша не перезвонил. Ни в тот вечер, ни потом.
Рисунок до сих пор на холодильнике. Я каждое утро беру кружку и вижу синюю собаку. Мише я больше не звоню первой — уже три месяца. Не потому что обиделась. Просто поняла: если ему нужно будет — он знает номер.
Два года молчания — это не поступок. Это выбор, который он делает каждый день. И я наконец перестала за него извиняться.
