А погода в тот ноябрьский день стояла зябкая. Ветер с самого утра гонял по деревенским улицам мелкую ледяную крошку, свистел в голых ветвях старых тополей и стучал незапертыми калитками. Иду я по нашей улице, сумку свою фельдшерскую к груди прижимаю, а сапоги по подмёрзшей грязи так и хрустят. Скучно в деревне поздней осенью, серо. Печные трубы дымят наперебой, пахнет снегом, жжёной берёзовой корой да сыростью.
Смотрю, впереди двор Катерины. Забор ровный, крепкий, ещё её покойным мужем ставленный. А у самой калитки висит старый синий почтовый ящик. Покосился он уже, поржавел по краям. Ветром его крышку чуть приподнимает, и она со скрипом бьётся о металл. Туда давно уже писем не бросали. Разве что газету какую почтальон раз в неделю сунет, да и ту ветром треплет. Семь лет этот ящик пустой висит, с той самой осени.
Калитка не заперта. Зашла я во двор, половицы на крыльце отозвались знакомым глухим стуком. В сенях темно, пахнет сушёными яблоками и старым деревом. Дверь в избу приоткрыла — а там тепло, хорошо. Печка натоплена щедро, в чугунке картошка преет. Катерина у стола стоит, тесто вымешивает.
Седая её коса туго на затылке стянута. Передник выцветший, синий, мукой присыпан.
— Здо́рово ночевали, Степановна, — говорит она, не оборачиваясь. Голос ровный, глуховатый.
— И тебе не хворать, Катя, — отвечаю, проходя к умывальнику. — Проведать зашла. Как давление твоё? Опять, небось, таблетки забываешь пить?
Она только плечами повела. Сильные у неё руки, рабочие. Тесто под её пальцами дышит, вздыхает. Крепкая она женщина, гордая. Семь лет назад, как сын её, Алёшка, из дому ушёл, она ни разу при людях не заплакала. Что там между ними вышло, из-за какой невестки или городских планов они вдрызг разругались — никто в деревне толком не знал. Но дверь тогда хлопнула так, что у соседей стекла дрогнули. И с тех пор — тишина. Ни звонков, ни приездов. Отрезала. И он отрезал.
Достала я свой тонометр, липучки расстегнула. Катерина руки от муки обтерла полотенцем, села рядом на табуретку. Смотрю на неё, а у неё под глазами тени тёмные.
— Давай сюда руку, — говорю.
Пока стрелка ползла, в избе тихо было. Только ходики на стене стучали. Тик-так. Тик-так. Смотрю, давление высоковато. Дастала я из сумки пузырёк с каплями, накапала в рюмку воды.
— Выпей, Катя. Не дело это.
Она взяла рюмку, выпила разом. Потом потянулась к верхнему шкафчику, чтобы рюмку на место поставить, да как-то неловко рукой зацепила старую жестяную коробку из-под монпансье. Коробка та покачнулась, съехала с полки и грохнулась прямо на половики. Крышка отлетела, и по полу рассыпались листы бумаги. Тетрадные листы, в клетку, исписанные мелким, убористым почерком Катерины. Десятки листов. Многие уже пожелтели по краям.
Катерина как стояла, так и замерла. Я было наклонилась поднять.
— Не тронь, — тихо сказала она. И голос её вдруг дрогнул.
Сама опустилась на колени, стала быстро собирать эти листы. А я краешком глаза успела заметить: ни адресов на них, ни конвертов. Только сверху на одном листе крупно: «Сынок, у нас сегодня первый снег выпал…».
Собрала она всё, прижала к груди этот ворох. Лицо серое, губы сжаты плотно. Спрятала коробку обратно в шкаф, дверцу закрыла так, что щелкнуло.
— Одиночество, Степановна, оно как болезнь, — только и сказала Катерина, возвращаясь к столу. — Разъедает изнутри.
И опять взялась за тесто. Я сижу, сумку свою перебираю, не знаю, что и сказать. Да разве ж чужую душу разгадаешь? Сильная баба, гордая, а вон оно как оборачивается, когда никто не видит.
Вдруг во дворе собака брехнула. Раз, другой. Потом затихла, заскулила даже приветливо.
Мы обе замерли. В деревне каждый звук наперечёт. Шаги по скрипучему снегу. Тяжёлые такие шаги, размеренные.
Стук в дверь.
Не в калитку, а прямо в сенную дверь. Кто-то свой, значит. Катерина замерла, руки в тесте. Глаза к двери прикованы.
Дверь отворилась с протяжным скрипом. Вместе с клубами морозного пара на порог шагнул мужчина. Большой, в потертой кожаной куртке. Шапку снял, в руках мнет. Алёшка. Постарел, раздался в плечах, виски седые. Семь лет прошло.
Стоит он у порога, не проходит дальше. Смотрит на мать.
А Катерина… Она даже не вздрогнула. Только пальцы её, все в муке, вдруг начали мелко-мелко трястись. Белая мука легкой пылью осыпалась на синий передник.
— Мам, — сказал он. Голос хриплый, простуженный.
Она молчала. Я тихонечко сумку застегнула, поднялась. Надо бы уйти, не мешать.
— Степановна, — не оборачиваясь, бросила Катерина. — Налей чаю. Руки… не слушаются.
Села я обратно. Взяла чайник, поставила на плиту.
Алёшка шагнул в избу. Поставил на лавку свою тяжелую дорожную сумку. Расстегнул куртку. Смотрел на мать так, словно запоминал заново. Каждую морщинку, каждую седую прядку.
— Я, это… гостинцев тут привез, — пробормотал он, опускаясь на табурет. Потянул молнию на сумке.
Молния заела. Он дернул сильнее. Сумка раскрылась, и из бокового кармана на стол вывалилась тугая пачка конвертов, перетянутая суровой бечёвкой. Конверты были старые, помятые, на некоторых уже марки наклеены, а на некоторых — просто адрес написан неровным мужским почерком. Деревня наша. И имя её.
Алёшка уставился на эти конверты, рука его так и замерла в воздухе. Лицо покраснело, потом побледнело. Он торопливо потянулся, чтобы смахнуть их обратно в сумку.
Но Катерина оказалась быстрее.
Она шагнула к столу, оставив свое тесто. Подошла вплотную. Положила свою шершавую, тяжелую руку прямо поверх этих писем. Он поднял глаза на мать.
В избе стояла такая звенящая тишина, что слышно было, как в печи перекатываются угольки.
Катерина молча развернулась, подошла к верхнему шкафчику. Достала свою жестяную коробку из-под монпансье. Подошла обратно к столу и перевернула её. Белые, исписанные в клетку листы легли прямо рядом со связкой запечатанных конвертов.
Алёшка смотрел на эти листы. Взял один, самый верхний. Пальцы у него дрожали.
«Алёшенька, Зорька наша третьего дня отелилась. Бычок крепкий… А я всё жду, может, хоть весточку подашь.»
Прочитал он это, и плечи его вдруг опустились. Как будто из них разом выпустили весь воздух, всю тяжесть, которую он носил семь долгих лет. Он обхватил голову руками и уткнулся лбом в край деревянного стола.
Катерина не плакала. Она просто положила обе свои перепачканные мукой руки ему на седеющую макушку. И гладила, гладила, оставляя белые следы на его волосах.
— Глупые мы, Лёшка, — только и сказала она. — Какие же мы глупые.
Чайник на плите зашумел, закипая. Я налила кипяток в заварник, поставила на стол три кружки. Но чай этот им был сейчас не нужен. Они сидели рядышком, мать и сын, среди кучи бумажек, которые заменяли им жизнь друг с другом все эти годы.
Оставила я их. Вышла тихонько в сени, накинула пальто.
Иду обратно по деревне. Ветер вроде стих немного. Снежок мелкий сыплет, ровный, чистый. Оборачиваюсь на дом Катерины. Синий покосившийся почтовый ящик всё так же висит на калитке, и снег медленно заметает его щель. Не нужен он оказался, этот ящик. Ни один конверт не лег в его холодное железное нутро. Оказывается, чтобы письмо дошло до сердца, его не нужно отправлять по почте. Его нужно просто принести самому.
Смотрю я на заснеженные деревенские крыши, на дым из труб, и на душе как-то светло-светло делается.
А вы как считаете, дорогие мои? Много ли в нашей жизни таких непрочитанных писем, которые мы пишем годами, но так и не решаемся просто отдать из рук в руки?
