— Мама злая, — сказала моя восьмилетняя дочь. Спокойно так, как повторяют чужое. — Бабушка говорит, что ты нас не любишь.
Я стояла у плиты. Борщ булькал. Я сняла крышку, поставила на подставку, взяла половник.
— Бабушка так говорит?
— Угу. И что у папы лучше. Там Снежана добрая.
Снежана — это его новая жена. Им три года вместе. Детей от неё пока нет, и, видимо, поэтому моих она любит демонстративно и с удовольствием. А Лида, моя свекровь — бывшая, хотя это слово она ненавидит — за три года так и не смирилась с тем, что я осталась с детьми, а не отдала их сыну.
Антоше десять, Маше восемь. Каждое воскресенье — к бабушке Лиде. Я возила их сама, забирала сама, кормила борщом, проверяла уроки. Шесть лет после развода — всё сама.
Я тогда убрала крышку обратно на кастрюлю и сказала:
— Ешь. Суп стынет.
Не «борщ». Специально.
Лиде шестьдесят два. Она всю жизнь проработала бухгалтером в ЖКХ, вышла на пенсию три года назад и теперь имеет много времени и определённые взгляды на то, как должна выглядеть правильная семья.
В правильной семье есть отец. В правильной семье мать не работает допоздна. В правильной семье не «тащат детей в продлёнку», а сами встречают из школы. Эти взгляды она никогда не формулировала вслух — мне. Просто дарила мне книги по воспитанию. Просто спрашивала у детей при мне: «А мама вам читает на ночь?» Просто вздыхала, когда я приходила за ними в семь вечера.
Один раз, когда Антоша в пятом классе получил двойку по математике, она сказала — тихо, почти себе:
— Мальчику нужен отец рядом.
Я промолчала. Подняла сумку, позвала Антошу одеваться.
Потом думала: может, она права? Может, я и правда что-то не дотягиваю? Работаю на полторы ставки, прихожу уставшая, ужин иногда — пельмени из пакета, а не котлеты как у людей. Антоша угрюмый в последние месяцы. Маша стала капризнее.
Но двойка по математике была потому, что он не сделал домашнее у Лиды в воскресенье. Она разрешала не делать уроки — «пусть отдохнёт, он же ребёнок».
В феврале Антоша сказал:
— Мам, а можно мы с Машей поживём у папы? Бабушка говорит, что там места много.
Я мыла посуду. Продолжала мыть.
— Кто так решил?
— Ну… бабушка говорит, что там школа хорошая рядом. И Снежана хочет.
— А ты хочешь?
Он помолчал.
— Не знаю. Бабушка говорит, что тебе будет легче.
Вот это последнее — тебе будет легче — я потом долго крутила в голове. Это была уже не просто «бабушкина правда». Это была работа. Методичная, полугодовая. Каждое воскресенье по чуть-чуть.
— Антоша, — сказала я. — Иди делай уроки.
Он ушёл. Я вытерла руки о полотенце и посмотрела в окно. Во дворе хрущёвки — нашей, пятиэтажной, без лифта — кто-то чистил машину от снега. Методично, лопатой. Раз, раз, раз.
Я налила себе чай, которого не хотела, и позвонила Лиде.
— Да, Катя, — она взяла сразу.
— Лида, мне Антоша сказал про переезд к Олегу.
Пауза.
— Ну я просто говорила детям, что у отца большая квартира. Это же факт.
— Вы говорили детям, что я плохая мать.
— Я такого не говорила.
— Маша мне передала дословно.
Долгая пауза. Потом:
— Катя, я просто хочу, чтобы дети были устроены. Ты же понимаешь. Ты одна, работаешь, устаёшь. Я за тебя переживаю тоже.
И вот это — это прозвучало почти искренне. Она не злодей. Она женщина шестидесяти двух лет, которая любит сына и не простила мне того, что после развода дети остались не с ним. Она считает, что делает правильно. Она, наверное, даже правда переживает.
От этого было не легче. Было хуже.
Я не кричала. Это важно — я не кричала.
Я сидела на кухне, на табуретке у окна, и Лида говорила в трубку что-то про «я же не против тебя» и «дети сами говорят что хотят к папе», а я смотрела на холодильник. На нашем холодильнике магнитики — с моря три года назад, с Антошиным рисунком сбоку, скотчем приклеенным. Кот с кривыми ушами. Антоша тогда сказал: «Это ты, мам».
Пахло хлоркой — я утром мыла пол.
Где-то за стеной бубнил телевизор у соседей.
Трубка была тёплой в руке. Неприятно тёплой — от того, что держала долго.
Лида говорила: «Олег хороший отец». Это правда. «Снежана к ним хорошо относится». Это тоже, кажется, правда. «Ты же сама хочешь лучшего для детей».
Я смотрела на кривого кота на холодильнике.
Подумала: когда Антоша рисовал его, ему было семь лет. Сейчас десять. Три года прошло. Три года этих воскресений.
— Лида, — сказала я. — Я прошу вас больше не говорить детям про переезд. Это не ваше решение.
— Катя, я…
— Это не ваше решение, — повторила я. — Если Олег хочет поговорить про опеку — пусть звонит мне напрямую. Или его юрист — моему.
Тишина.
— Ты это серьёзно.
— Да.
Она положила трубку.
Я осталась сидеть. Холодильник тихо гудел. За окном тот же человек всё чистил машину — уже другую сторону.
Ладони были сухие. Я заметила это — как что-то новое.
Я написала Олегу в тот же вечер. Коротко: что разговаривала с его матерью, что прошу прекратить разговоры с детьми про переезд без моего участия, что если он хочет изменить условия опеки — я готова к официальному разговору. Через юриста.
Он ответил через два часа: «Мама иногда лишнего говорит. Я поговорю с ней».
Я не знаю, поговорил ли он. Лида мне не звонила три недели. Дети ходили к ней в следующее воскресенье — я отвезла, забрала. Маша рассказывала про какой-то пирог. Антоша был обычным.
Я записала номер юриста — мне дала подруга, которая два года назад через развод прошла. Просто записала. В телефон.
Магнитик с кривым котом до сих пор на холодильнике. Скотч уже отходит с одного угла, и кот чуть перекосился.
Я каждый раз думаю: надо переклеить. И каждый раз не клею.
Потом поняла: я злилась не на Лиду. Я злилась на себя — за то, что полгода слышала Машины фразы и не соединяла. Принимала за детскую болтовню. Думала: ерунда. Само пройдёт.
Не проходит само. Никогда.
