— Она не может одна, — сказал Андрей, не отрывая взгляда от телефона. — Там лестница, третий этаж, колено.
Я стояла у плиты и мешала борщ. Ложка скребла по дну кастрюли — я об этом не думала, просто мешала.
Девять лет я слышала про некуда. Некуда деть старый холодильник Валентины — поставили к нам в коридор, он там до сих пор гудит. Некуда пойти на Новый год — Андрей ехал к матери, я шла следом. Некуда сложить вещи, когда Марина переезжала — коробки месяц стояли у нас в спальне, я обходила их по ночам в темноте.
А теперь некуда бабушку.
Я выключила газ. Борщ был ещё недоварен.
Валентина позвонила в субботу утром, я ещё не умылась. Голос у неё был такой — аккуратный, почти виноватый, — каким она умела говорить только когда уже всё решила.
— Катюш, ну ты же понимаешь. Зиночке восемьдесят четыре. У неё колено, давление. Одну не оставишь. А у нас — сама знаешь.
Я знала.
Их квартиру — трёхкомнатную, на Войковской — они сдавали за сорок пять тысяч в месяц. Деньги шли на ипотеку Марине. Марина взяла студию в Подмосковье, сама платить не тянула, и Валентина объяснила это так просто и естественно, будто речь шла о само собой разумеющемся: дочь же. Сами они с мужем переехали к его сестре в Реутов, в двухкомнатную, и там бабушке действительно было не поместиться.
Вот только у нас — однушка. Сорок два метра. Четвёртый этаж хрущёвки.
— А нас она спросила, куда мы её положим? — сказала я.
Валентина помолчала. Потом сказала что-то, что меня остановило:
— Катюш, я же не враг тебе. Я понимаю, что тесно. Но это же ненадолго.
Вот это «ненадолго» я уже слышала. Холодильник в коридоре стоит третий год.
Четырнадцать раз за девять лет Валентина что-то решала за нас. Я считала. Не специально — просто помнила.
Андрей вышел на кухню уже после звонка. Я сидела за столом, смотрела на телефон.
— Ты слышал.
— Слышал.
Он налил себе воды. Долго пил.
— Кать, ну она старая. Реально старая. Если что-то случится — ты сама потом.
— Потом что?
— Ну. Будет плохо.
Я встала и подошла к окну. Внизу женщина из второго подъезда тащила пакет из «Пятёрочки», останавливалась через каждые десять шагов.
— Андрей. У нас одна комната. Я работаю дома.
— Можно диван поставить в зале.
— У нас нет зала. У нас одна комната.
Он поставил стакан. Стакан был мокрый снаружи, на столешнице осталось кольцо.
— Мама дала нам четыреста тысяч на взнос. — Он сказал это тихо, не как упрёк. Скорее как будто напоминал себе самому.
Вот тут я, наверное, должна была закричать. Но я не закричала. Я подумала: а может, он прав? Может, я зажалась? Четыреста тысяч — это не абстракция, это было в две тысячи семнадцатом, когда мы иначе не въехали бы вообще никуда. Валентина принесла их наличными в пакете из-под сахара, и я тогда чувствовала что-то похожее на благодарность, перемешанное с чем-то скользким.
Я перекладывала с подоконника на стол пачку салфеток, которая там лежала. Зачем — не знала.
— Мы отдали тридцать из них. Осталось триста семьдесят, если считать.
Андрей ушёл в комнату.
Зинаида Петровна приехала в четверг.
Я открыла дверь и первую секунду просто смотрела: маленькая, согнутая, в пальто не по сезону, с клетчатой сумкой-тележкой. От пальто пахло нафталином и чем-то сладковатым — валерьянкой, что ли, или старым деревом. Она посмотрела на меня снизу вверх и сказала:
— Здравствуй, девочка. Я постараюсь не мешать.
Холодильник в коридоре загудел. Где-то за стеной — у соседей сверху — работал телевизор, бубнил новости. С улицы долетал звук трамвая, и он оборвался на полувизге, как будто передумал.
Я взяла её сумку-тележку. Колёсико отвалилось сразу, упало на линолеум с тонким стуком. Я подняла его и зажала в кулаке — просто чтобы что-то держать.
Она прошла в коридор, остановилась, огляделась. На вешалке висели наши куртки, мои кроссовки стояли у стены, на полочке лежал Андреев шлем от велосипеда, который он не доставал с прошлого лета.
Я подумала: мы ей постелим на диване. Диван у стены. Я привыкла сидеть там с ноутбуком. У меня дедлайн в пятницу. Шероховатая ткань подлокотника — я её знала наизусть, все катышки под правой рукой.
Сейчас эту ткань будет знать Зинаида Петровна.
Она обернулась ко мне и сказала:
— У тебя тут хорошо. Чисто.
Я почувствовала, как кончики пальцев немеют. Колёсико я всё ещё держала.
— Проходите, — сказала я. — Я поставлю чай.
Поставила чайник. Прислонилась спиной к холодильнику — тому, Валентининому, из коридора его видно — и стала ждать, пока закипит.
Тогда же, у холодильника, я всё поняла.
Не про бабушку. Про себя.
Что я войду в эту игру ещё раз. Потесниться, принять, потерпеть. Потому что четыреста тысяч, потому что Валентина сказала «ненадолго», потому что Андрей смотрел так, что мне стало стыдно за своё «нет». И через год, через два это снова повторится — следующее некуда, следующий пакет из-под сахара, следующий счёт.
Чайник зашумел.
Я взяла телефон и перевела Валентине триста семьдесят тысяч рублей. Всё, что оставалось по старому долгу.
В комментарии написала: остаток взноса.
Отправила. Телефон лёг на стол экраном вниз.
Зинаида Петровна прожила у нас три недели. Потом Марина всё-таки взяла её к себе — Валентина об этом сообщила по-деловому, без объяснений. Просто: забираем в пятницу.
В пятницу они забрали. Я помогла донести тележку до машины.
Андрей не спросил про перевод. Может, не смотрел историю. Может, посмотрел и решил молчать. Мы тоже стали лучше молчать — оба, в разные стороны.
Колёсико от тележки я так и не выбросила. Оно лежит в ящике тумбочки в коридоре, среди батареек и старых квитанций. Иногда замечаю его и думаю убрать. Не убираю.
Триста семьдесят тысяч. Долг закрыт. Следующего пакета из-под сахара больше не будет.
