Катя швырнула в открытый чемодан шелковую блузку и рухнула на край кровати.
— Я не ради денег с ним была, Ань, — она закрыла лицо руками. Плечи её мелко тряслись. — Я же любила его. Все эти пять лет только его и любила. А он вышвырнул меня, как дворняжку на мороз. Сказал, что я меркантильная. Представляешь? Мне от него вообще ничего не нужно было!
Я стояла посреди чужой просторной спальни, держа в руках вешалку с её зимним пальто. Двенадцать лет мы дружили. И все эти двенадцать лет я была для неё спасательным кругом, жилеткой для слёз и безотказным кошельком, когда случалась очередная «катастрофа».
Мой телефон окончательно сел еще в метро. Я положила пальто на спинку кресла и потянулась к лежащему на тумбочке смартфону Кати.
— Кать, я такси со своего не вызову, мертвый аккумулятор, — тихо сказала я. — Можно с твоего?
Она махнула рукой, не отрывая заплаканного лица от коленей. Экран её телефона загорелся. Блокировки не было — Катя никогда не ставила пароли, считая это признаком недоверия к миру. Я открыла приложение такси, вбила свой адрес. А потом сверху выпало пуш-уведомление от банковского приложения.
«Ваш вклад пополнен на 350 000 руб. Текущий баланс: 2 150 000 руб.»
Я моргнула. Уведомление исчезло. Но цифры остались гореть на сетчатке. Триста пятьдесят тысяч. Ровно та сумма, которую я перевела ей неделю назад.
В феврале в Москве всегда промозгло. В тот вечер Катя приехала ко мне в съёмную однушку в Медведково. Я как раз жарила котлеты из фарша по акции, купленного в «Пятёрочке». За аренду я отдавала сорок пять тысяч из своей семидесятипятитысячной зарплаты, поэтому мясо на моем столе появлялось не каждый день.
Катя тогда сидела за моим шатким кухонным столом, пила чай с ромашкой и безостановочно плакала.
— Ань, ты моя единственная семья, — сказала она тогда, глядя на меня совершенно красными, несчастными глазами. В её голосе не было фальши. Она действительно верила в то, что говорила. — Миша совсем с катушек слетел. Он набрал кредитов, чтобы закрыть дыры в бизнесе. Мои карты заблокировали из-за его поручительств. Если я до завтра не внесу платеж, приставы придут описывать квартиру моей матери. Умоляю, одолжи. Я всё верну, как только он выкарабкается.
Это был четвертый раз за историю нашей дружбы, когда я отдавала ей свои накопления. Первый раз был на её учебу. Второй — когда она разбила чужую машину. Третий — на адвоката для её брата. Она всегда возвращала. Долго, частями, но возвращала.
Триста пятьдесят тысяч я копила три года. Это был мой неприкосновенный запас, фундамент для первого взноса на свою, не съёмную, крошечную студию в Подмосковье. Три года экономии на кофе, отпуска на даче у тётки вместо моря, и подработок по выходным.
Я перевела ей деньги. Без расписки. Мы же семья.
И вот теперь, глядя на экран её смартфона, я чувствовала, как внутри разливается холод.
Я отменила заказ такси. Палец сам нажал на иконку банка. Катя не ставила пароли даже на такие вещи.
Приложение открылось мгновенно.
На главном экране светился накопительный счет. Два миллиона сто пятьдесят тысяч рублей. В истории операций за последние две недели не было никаких списаний приставам. Не было платежей по кредитам. Зато были регулярные пополнения. По сто тысяч. По двести. От «Михаил В.».
И последний перевод — мой. Триста пятьдесят тысяч, которые транзитом прошли через её пустую дебетовую карту и легли на этот скрытый счет с пометкой «накопления».
— Такси долго ждать? — шмыгнула носом Катя, поднимая голову.
Я повернулась к ней. В руке был зажат телефон.
— А почему Миша тебя выгнал? — мой голос прозвучал чуждо, словно со стороны.
Катя нахмурилась, вытирая тушь с щек рукавом.
— Я же говорила. Он стал параноиком. Решил, что я с ним из-за его денег. Начал требовать чеки за продукты, проверять, куда я трачу. А я ни копейки на себя не потратила! Я ему всю молодость отдала, понимаешь? Я ради него карьеру бросила.
— А это что? — я повернула экран телефона к ней.
Катя замерла. Её глаза расширились. В комнате повисла тяжелая, густая тишина, прерываемая только шумом ветра за панорамным окном.
Она медленно встала с кровати. Лицо её изменилось — жалость к себе ушла, уступив место холодной сосредоточенности.
— Ты зачем в мой телефон полезла?
— Я такси вызывала. Пришло уведомление. Катя, что это за счет?
Я ждала, что она начнет оправдываться. Что скажет про ошибку системы, про чужие деньги, которые её попросили подержать. Но она подошла, вырвала телефон из моих рук и бросила его на кровать.
— Это моя подушка безопасности, — жестко сказала она.
— Моими деньгами?
Она раздраженно выдохнула, словно я была неразумным ребенком, которому нужно объяснять очевидные вещи.
— Ань, ты не понимаешь. Миша — тиран. Он сегодня дает деньги, а завтра может вышвырнуть меня на улицу. Что он, собственно, и сделал. Мне нужно было как-то подстраховаться. Я женщина, у меня нет той стабильности, что у него.
— Ты сказала, что у тебя заблокировали карты. Что приставы придут к твоей матери.
— А как еще я должна была тебе объяснить? — она развела руками. — Если бы я сказала, что собираю себе на черный день, ты бы не дала! А мне нужно было ровно эту сумму, чтобы открыть вклад под повышенный процент. Я бы тебе всё вернула! В конце года.
Я смотрела на неё. На её дорогой кашемировый свитер. На идеальную укладку. На чемодан, забитый вещами, каждая из которых стоила как моя месячная аренда.
Может, я действительно ничего не понимаю? Может, женщины, живущие с богатыми мужчинами, вынуждены так выживать? Играть в эти игры, прятать деньги по тайникам, врать подругам, чтобы защитить себя от произвола сильного?
Я провела рукой по полированной поверхности комода. Стерла невидимую пыль.
— Отдай мне мои деньги, — сказала я.
— Сейчас не могу, — Катя отвернулась к шкафу. — Вклад без возможности частичного снятия. Проценты сгорят. Подожди до декабря.
— Отдай сейчас.
— Аня, не будь эгоисткой! — она резко обернулась. — Меня только что на улицу выставили! У меня жизнь рушится, а ты из-за своих копеек сцены устраиваешь. Мы же подруги!
В спальне пахло её духами — тяжелым, приторным ароматом ванили и сандала. Сквозь этот запах пробивался резкий, больничный запах хлорки — утром приходила клининговая служба и мыла полы в коридоре.
Где-то на кухне, за стеной, монотонно гудел огромный холодильник. В квартире этажом выше глухо бубнил телевизор.
Я смотрела на Катю. На её шелковую блузку. На воротнике не хватало одной пуговицы. Маленькой такой, перламутровой. Третьей сверху. Я почему-то никак не могла перестать смотреть на это место, где должна была быть пуговица, и торчала только сиротливая нитка.
Руки стали ватными. Пальцы, которыми я только что держала телефон, онемели, словно я отсидела их. Металлическая фурнитура её чемодана блестела в свете люстры.
Нужно будет зайти в аптеку по дороге. И купить хлеб.
Я моргнула.
— Ты переведешь их мне завтра. С потерей процентов, — сказала я.
— Нет, — отрезала она. — Я не буду терять свои деньги из-за твоей истерики.
— Хорошо.
Я молча развернулась, взяла своё пальто со спинки кресла.
— Ань, ты куда? — голос Кати снова стал жалобным. — А как же такси? Ты меня бросишь тут одну с вещами?
Я не ответила.
Весь следующий месяц я потратила на сбор документов. Запросила в банке официальные выписки. Сделала скрины нашей переписки, где она просила деньги «на приставов». Распечатала всё это в ближайшем копицентре.
Катя звонила первые два дня. Сначала плакала в голосовых, рассказывая, как ей тяжело в съёмной квартире. Потом начала злиться. Писала, что я предательница, что бросила её в самый тяжелый момент. Потом замолчала.
Я подала заявление в суд о взыскании неосновательного обогащения. Мой юрист, которого я нашла через знакомых, сказал, что шансы хорошие, учитывая её ложь в переписках.
Суд еще идет. Катя наняла дорогого адвоката, который теперь доказывает, что эти деньги были добровольным подарком.
Моя жизнь вернулась в привычную колею. Я так же езжу на работу. Так же покупаю фарш по акции. Только теперь я никому не рассказываю о своих планах.
В прихожей, на тумбочке для обуви, лежит запасной ключ от её старой квартиры, где она жила до переезда к Михаилу. Я должна была кормить её кота, когда она уезжала в отпуск. Ключ тяжелый, латунный. Я вижу его каждый день, когда зашнуровываю ботинки. Выбросить его — дело одной секунды. Но я не выбрасываю.
