Сижу на кухне. За окном темнота, фонарь мигает третью неделю — управляйка не чешется. Чай уже холодный.
В три часа ночи из-за закрытой двери снова слышались взрывы и чужие голоса. Я лежала и смотрела в потолок. Завтра вставать в шесть. Автобус в половину седьмого. Отчёт сдавать к десяти. Встала, налила воды. Постояла у его двери. Тихонько постучала.
— Артём. Уже три ночи.
— Угу.
Пошла спать.
* * *
Артём вернулся из армии три года назад. Я тогда так ждала. Прибрала его комнату, купила новое постельное, сварила борщ — его любимый, с фасолью. Он приехал в ноябре, худой, молчаливый. Первые дни просто спал.
Я думала: пусть отдохнёт. Армия — это не санаторий.
Потом — пусть осмотрится. Работы сейчас мало, конкуренция большая.
Потом — ну, скоро. Что-нибудь найдёт.
Три года прошло. Он ничего не нашёл.
Распорядок у него был такой: просыпался около часа дня, иногда позже. Шёл на кухню, ел что есть, возвращался в комнату. В наушниках — всегда. Иногда что-то бормотал, смеялся сам с собой. Это был стрим — я не сразу поняла. Он играл, и его смотрели какие-то люди в интернете.
— Это работа? — спросила я однажды.
— Ма, не парься.
Я не парилась. Старалась не париться.
Квартплата — моя. Продукты — мои. Его сигареты, его интернет, его подписки на какие-то сервисы — списывались с карточки, к которой он имел доступ. Я сама дала доступ. Давно, когда он ещё учился в девятом классе и нужно было купить учебники. Карточку я так и не заблокировала.
Зарплата у меня — сорок две тысячи. В нашем районе это нормально. Если не болеть и не ездить никуда — хватает. Я не болела. Никуда не ездила.
Последний раз была у сестры в Саратове пять лет назад. Она звонит каждое воскресенье, спрашивает про Артёма. Я говорю: всё нормально, работает над собой. Она молчит. Не верит, но не давит.
Тамара — подруга, мы вместе работаем двадцать лет — говорила прямо:
— Лена, ты его кормишь и думаешь, что это любовь. Это не любовь. Это страх.
— Чего мне бояться?
— Что он уйдёт и ты останешься одна.
Я обиделась. Не разговаривала с ней три дня.
Виктор ушёл семь лет назад. Не к другой — просто устал, так сказал. Артёму было восемнадцать, совершеннолетний, алименты кончились. Виктор платил исправно, это я признаю. Но после восемнадцати — всё. Звонит Артёму на день рождения, иногда на Новый год. Артём берёт трубку через раз.
Я думала, что мы с сыном — команда. Двое против жизни.
Оказалось, команды не было.
Была я. И был он — рядом. Просто рядом. Не против, не за. Просто жил здесь.
* * *
В феврале сломалась стиральная машина. Старая, ещё докризисная, двенадцать лет отработала. Мастер сказал: проще новую купить. Новая стоила двадцать восемь тысяч. У меня в запасе было тридцать — откладывала на зубы, нижний левый шестой зуб ныл с осени. Я купила машину. Зуб подождёт.
Артём помог затащить коробку в квартиру. Затащил, поставил, подключил.
— Спасибо, — сказала я.
— Угу.
Вечером я услышала, как он в комнате с кем-то разговаривает. Не в телефон — это был его стриминговый голос, чуть громче обычного.
— Спасибо за донат, Михаил! Уважаю! Так, ребят, сейчас попробуем пройти этот уровень…
Я остановилась у двери.
Донат. Это значит — деньги. Люди присылают ему деньги.
Я не стала стучать. Пошла к себе. Легла. Долго смотрела в потолок.
Утром, когда он ещё спал, я зашла к нему — принесла забытую чашку. На столе лежал телефон. Экран не был заблокирован. Я увидела цифру в приложении банка.
Восемнадцать тысяч четыреста рублей.
Я поставила чашку. Вышла. Закрыла дверь тихо.
Восемнадцать тысяч. Почти половина моей зарплаты. Лежат у него. А я в прошлом месяце не купила себе сапоги — старые уже текут, заклеила изнутри пакетом.
Я думала, что он просто играет. Что никакого дохода нет. Что ему не из чего помочь.
Он мог помочь. Он просто не помогал.
Вот тут мне надо было поговорить. Сесть, сказать прямо. Взрослый разговор, без слёз, без крика.
Я не поговорила.
Я сказала себе: может, он копит. Нехорошо лезть в чужие деньги. Он взрослый, имеет право.
Взяла сумку и поехала на работу. На остановке стояла в мокрых сапогах и уговаривала себя, что всё нормально.
* * *
Март был тяжёлым. На работе — квартальный отчёт, три вечера задержалась до восьми. Приходила домой — на кухне гора посуды. Артём готовил себе что-то, не мыл. Я мыла молча.
Тамара заметила, что я похудела.
— Лена, ты когда последний раз нормально ела?
— Утром бутерброд.
— Это не нормально.
Она принесла мне домашнюю запеканку в контейнере. Я съела прямо за рабочим столом и чуть не расплакалась. Не от вкуса — просто кто-то обо мне подумал.
Дома — не думали.
В середине марта Артём попросил денег.
— Мне нужна новая гарнитура. Старая хрипит, качество стрима падает.
— Сколько?
— Восемь тысяч. Нормальная.
Я помолчала секунду.
— А свои деньги?
Он посмотрел на меня. Впервые за долгое время — по-настоящему посмотрел.
— Какие свои?
— Артём. Я знаю про донаты.
Тишина.
Он не смутился. Не покраснел. Сказал спокойно:
— Ма, это рабочие деньги. Я их реинвестирую в канал.
— Что значит реинвестируешь?
— Трачу на развитие. Оборудование, реклама.
— Восемь тысяч — это реклама?
— Гарнитура — это оборудование.
Я смотрела на него. На этого большого, здорового мужика в моей кухне, который стоял и объяснял мне про реинвестиции. В двадцать пять лет. В квартире, за которую плачу я.
— Нет, — сказала я.
Он удивился. Видно было — не ожидал.
— Что нет?
— Денег не дам. Купи сам.
Он пожал плечами, ушёл в комнату. Хлопнул несильно — не со злостью, скорее с недоумением.
А я стояла у плиты и думала: вот оно. Начало. Я наконец сказала нет.
Я думала, что это что-то изменит.
Через три дня он пришёл вечером на кухню, когда я ужинала. Сел напротив. Это было необычно — он редко так делал.
— Мам. Мне надо сказать.
— Говори.
— Я съезжаю. К Кристине.
Я опустила вилку.
— К какой Кристине?
— Мы встречаемся. Уже год. Она предложила вместе жить.
Год. Они встречались год. Я не знала.
— Почему не говорил?
Он пожал плечами:
— Не думал, что важно.
* * *
Он уехал в субботу. Две сумки и рюкзак. Я помогла собрать — сложила его вещи аккуратно, положила тёплые носки, которые сама вязала ещё три года назад. Он взял. Не заметил, что я вязала.
У двери обнял меня. Быстро, по-мужски.
— Ну, мам. Не пропадай.
— Ты тоже.
Дверь закрылась.
Я постояла в коридоре. Потом прошла в его комнату. Открытая дверь, незастеленная кровать, на подоконнике — кольцо от кружки, прожжённое пятно на столе. Обои у батареи отклеились — он прислонял туда кресло.
Я села на его кровать.
Прошёл месяц.
Артём написал один раз — уточнил, не осталась ли у меня его зарядка. Зарядка осталась. Я отправила почтой, вложила сто рублей на всякий случай. Он написал «спс».
Кристина мне не написала. Я её не видела ни разу.
Тамара говорит: слава богу. Теперь живи для себя.
Я не знаю, как это — для себя. Я давно забыла.
Зуб вырвали в апреле. Хирург сказал — надо было раньше, теперь нерв задет. Больно было сильно. Я сидела в коридоре поликлиники с ватой за щекой и думала: сколько всего я откладывала на потом.
Зубы. Сапоги. Поездку к сестре. Себя.
Всё — потом. Сначала Артём.
Артём уехал. А потом так и не наступило.
По ночам тишина в квартире — полная. Раньше я мечтала об этой тишине. Теперь она давит. Я привыкла к взрывам из-за закрытой двери, к запаху его еды, к грязным кружкам.
Я думала, что он здесь — это временно. Что скоро встанет на ноги, скажет спасибо, уйдёт в свою жизнь. И я буду смотреть ему вслед с гордостью.
Я думала, что делаю что-то важное. Что моя жертва имеет смысл.
Он ушёл не потому, что вырос. Ушёл, потому что появилось место получше.
Сижу на его кровати в пустой комнате. За окном апрель, светло допоздна. Надо бы переставить мебель, сделать кабинет — я всегда хотела кабинет. Место для себя.
Но я сижу и не двигаюсь.
Три года я была нужна. Пусть как банкомат. Пусть как домработница. Но нужна.
Тамара права. Я боялась остаться одна.
Вот и осталась.
Только сына рядом нет — и легче не стало.
Я думала, что любовь — это когда ты отдаёшь. Оказалось, это когда двое. А когда один отдаёт, а второй берёт — это не любовь.
Как это называется, я до сих пор не знаю.
Скажите честно: где здесь граница — когда любовь к ребёнку становится разрушением себя? И кто виноват больше — она, что терпела, или он, что брал?
