— Вот смета за первый курс и общежитие, — сказала Марина и положила на кухонный стол передо мной аккуратно распечатанный лист формата А4.
Я опустил глаза. В колонках значились пугающие суммы: семестры, проживание, какие-то целевые взносы. Пять лет эта женщина снимала у меня бабушкину однушку в старой девятиэтажке. Пять лет я исправно приезжал сюда за деньгами, смотрел на новые занавесочки, которые она вешала, и слушал истории о том, как тяжело поднимать дочь одной.
Я взял лист двумя пальцами. Бумага была тёплой, видимо, только что из принтера. Марина стояла напротив, вытирая руки о вафельное полотенце. На ней был домашний халат, купленный где-то на распродаже, а на лице — выражение абсолютной, непробиваемой уверенности.
Я положил смету обратно на стол. Лист лёг ровно посередине между моей недопитой кружкой чая и сахарницей. Я тогда ещё не знал, что эта бумажка пролежит на этой клеёнке до самого конца месяца.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
К Марине я всегда относился мягко. Наверное, это была моя главная ошибка. Мне сорок два, я работаю инженером в проектном бюро с зарплатой в девяносто тысяч, и эта квартира была моей финансовой подушкой безопасности.
Сдавать я её начал в две тысячи двадцать первом. Марина нашлась быстро: скромная женщина сорока восьми лет, работает в МФЦ, дочка-школьница.
— Проходи, Паш, ты с работы уставший поди. Я тут котлет нажарила, садись перекусить, — так она встречала меня каждый раз, когда я приезжал за деньгами.
Она суетилась у плиты, накладывала в тарелку горячие домашние котлеты с макаронами. В квартире всегда пахло чистотой, на подоконниках колосилась герань. Я ел, кивал её жалобам на начальство и чувствовал себя не арендодателем, а каким-то дальним родственником, заехавшим на огонёк. Мне было стыдно вести себя как бездушный московский капиталист. Боялся, что соседи или знакомые скажут: «Зажрался мужик, с матери-одиночки три шкуры дерёт».
Поэтому за пять лет я ни разу не поднял ей плату. Сорок тысяч рублей за однушку с лифтом — это смешные деньги для Москвы двадцать шестого года. Я сам считал: если бы я сдавал её по рынку, то получил бы сверху тысяч четыреста пятьдесят. Я подарил эти деньги ей. Просто так. Из жалости.
И двенадцать раз за эти годы я входил в её положение, когда она звонила и плачущим голосом просила отсрочить платёж. То Алине нужны были репетиторы, то в «Пятёрочке» у дома цены взлетели, то зимние сапоги порвались. Я вздыхал и давал ей ещё две недели.
В тот вечер я приехал за очередной оплатой. На столе стоял свежезаваренный чай. Но вместо конверта с наличными передо мной лежал распечатанный прайс-лист из коммерческого вуза.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
— Алина не прошла на бюджет, — Марина села напротив меня, сложив руки на столе. — Не хватило семи баллов. Конкурс сумасшедший.
— Сочувствую, — я сделал глоток чая. Чай оказался обжигающе горячим, я слегка обжёг нёбо. — Значит, пойдёт в колледж? Или на следующий год пересдавать будет?
Марина посмотрела на меня так, будто я предложил её дочери пойти мести улицы.
— Какой колледж, Паша? Девочка умная, ей высшее образование нужно. Мы идём на платку. Вот, — она постучала ногтем по бумаге. — Тут всё расписано.
— Я вижу. Суммы серьёзные. Надеюсь, вам одобрят образовательный кредит.
В кухне повисла пауза. Густая, неприятная. Марина чуть наклонилась вперёд.
— Паш, ну какой кредит при моей зарплате в МФЦ? Ты же знаешь, я одна тяну.
— И что вы предлагаете? — я отодвинул кружку.
— Я предлагаю тебе продать эту квартиру, — голос Марины звучал ровно, по-деловому. — Продашь, оплатишь Алиночке бакалавриат. Там миллиона два с половиной выйдет за всё время. Остаток заберёшь себе. А мы пока в двушку переедем, аренду нам с тех же денег оплатишь на пару лет вперёд.
Я молчал. Смотрел на её лицо. На её аккуратно подкрашенные брови.
— Марина, — я медленно выдохнул. — Вы сейчас шутите?
— Какие шутки! — она всплеснула руками. — Мы тут пять лет живём, я в эту квартиру душу вложила! Обои вон в коридоре сама переклеила, трубы муж на час чинил, я всё отмыла. Я тебе как родная уже. А ты из-за каких-то бетонных стен ребёнку будущее ломаешь? У тебя же своя трёшка есть, тебе эта всё равно не нужна!
Она говорила это с такой искренней обидой, что на секунду у меня внутри что-то дрогнуло. Может, я правда упырь? Сижу на квадратных метрах, пока чужой ребёнок лишается будущего. Она ведь действительно эти обои клеила. Я помню этот запах клея три года назад.
Я провёл пальцем по шву на скатерти. Подцепил торчащую нитку.
— Вы понимаете, что требуете от меня продать моё имущество ради вашей дочери?
— Я не требую, я по-человечески прошу! — голос Марины сорвался на визг. — Я тебе за пять лет треть стоимости этой халупы выплатила! Мы не чужие люди! Ты обязан войти в положение!
Она не играла. Она действительно верила, что её ежемесячные сорок тысяч давали ей долю в моей собственности.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
В этот момент я понял, что разговора не получится.
Запахло жареным луком со сковородки, смешанным с резким ароматом дешёвого освежителя «Хвойный лес», который тянуло из приоткрытой двери санузла.
Холодильник «Бирюса» в углу натужно загудел, пытаясь набрать температуру. Этот звук вдруг показался мне невыносимо громким, перекрывающим шум машин за окном.
Я сидел ровно. Пальцы свело от того, как сильно я вцепился в свои колени под столом. Гладкая ткань брюк скользила под потными ладонями.
Мой взгляд зацепился за стену над плитой. Там висел перекидной календарь. На нём большими красными буквами было написано «АПРЕЛЬ». Сейчас май. Почему она не перевернула страницу? Эта дурацкая мысль пульсировала в голове чётче, чем понимание того, что меня только что попытались раскулачить.
— Значит так, — я встал. Стул скрипнул по линолеуму.
— Что значит так? Ты завтра к риэлтору пойдёшь? — Марина смотрела снизу вверх, с надеждой и наглостью одновременно.
— Я даю вам ровно месяц на то, чтобы освободить помещение.
Она моргнула. Один раз. Второй.
— Что?
— Первого числа следующего месяца ключи должны лежать на этом столе. Если вас здесь не будет, я вызываю полицию и выставляю ваши вещи на лестничную клетку.
Я шагнул в коридор.
— Ты не посмеешь! — закричала она мне в спину. — Я на тебя в суд подам! Я в налоговую напишу, что ты без договора сдавал! Сволочь капиталистическая!
Я молча обулся. Достал из кармана куртки свой комплект ключей, покрутил в руках, проверяя, на месте ли они. Открыл дверь.
— Чтобы первого числа вас не было, — повторил я и вышел.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Выселение было тяжёлым. Марина кричала на весь подъезд, привлекала соседок. Баба Нина с третьего этажа потом плюнула мне под ноги у подъезда: «Оставил сироту без угла, ирод». Зато мужики из гаражей, с которыми я иногда курил, хлопали по плечу: «Давно надо было эту пиявку оторвать». Были и те, кто говорил, что я сам виноват — развёл богадельню, вот на мне и поехали.
Я потерял арендатора и получил пустую, грязную квартиру. Выиграл только одно — понимание собственных границ.
Она съехала ровно тридцатого числа. Оставила после себя грязную плиту и сломанный замок в ванной. Обои в коридоре, которыми она так гордилась, оказались местами ободраны.
Вечером я стоял посреди пустой кухни. Включил свет.
На кухонном столе, прямо по центру выцветшей клеёнки, так и осталась лежать забытая смета за обучение. Я взял её, скомкал в плотный шар и бросил в пустое мусорное ведро под раковиной.
Больше никаких котлет из жалости. Арендаторов я найду через агентство, строго по договору и по рыночной цене. Благотворительный фонд закрыт навсегда.
