— Ты же сама конфеты ела в детстве, — сказала свекровь. — И ничего, выросла нормальной.
Три года я не могла ей ответить. Не потому что не знала что сказать. Просто каждый раз, когда открывала рот, Миша смотрел на меня так, будто я собиралась ударить пожилую женщину.
Лёше поставили аллергию в восемь месяцев. Атопический дерматит, плюс реакция на красители и шоколад. Педиатр написала список — два листа А4 мелким шрифтом. Я распечатала и отдала Людмиле Сергеевне лично в руки. Она прочитала, кивнула и положила в ящик тумбочки.
Первый раз Лёша высыпал после её визита в декабре. Щёки красные, под коленками мокло. Я списала на стиральный порошок — сменила марку, прокипятила пелёнки. Педиатр сказала: что-то съел. Я покачала головой: нет, мы следим.
Второй раз — в феврале. Третий — в апреле.
Миша говорил: совпадение. Людмила Сергеевна говорила: у меня иммунитет к красителям, внук пойдёт в неё. Я смотрела на Лёшины запястья — сухие, потрескавшиеся — и убирала тарелки.
Людмила Сергеевна жила в двадцати минутах на автобусе, в хрущёвке на третьем этаже. Приходила каждую субботу, всегда с сумкой. В сумке — котлеты в судочке, что-то ещё завёрнутое в полиэтилен и неизменно — пакетик из кондитерской.
— Это для Лёшеньки. Там без шоколада, я спросила в магазине.
Зефир. Мармелад. Печенье «Юбилейное». Я смотрела на этикетки после её ухода: краситель Е129, ароматизатор идентичный натуральному, патока. Выбрасывала. Лёша не видел — он был маленький, не понимал.
Потом стал понимать.
В три с половиной он уже знал что бабушка приносит что-то вкусное и что мама это прячет. Людмила Сергеевна как-то сказала ему — я слышала из коридора: — Мама не разрешает, но мы с тобой потихоньку. Голос у неё был заговорщицкий, тёплый. Она не думала что делает что-то плохое. Я в этом уверена до сих пор. Это не делало легче.
Миша, когда я ему рассказала, пожал плечами.
— Она старается. Не будь такой.
Какой? Я хотела спросить. Но он уже смотрел в телефон.
В мае Лёша высыпал снова — хуже чем раньше. Живот, спина, ямки под локтями. Ночью не спал, чесался. Я сидела рядом, держала его руки, чтобы не расчёсывал. Он плакал. Я тоже — молча, в темноте, пока он не заснул.
Утром повезла в поликлинику. Врач посмотрела, написала направление к аллергологу и спросила: — Что ел вчера?
Вчера была суббота.
Я позвонила Мише прямо из коридора поликлиники. Он взял трубку после третьего гудка.
— Твоя мама его кормит. Я не знаю чем именно, но это она.
Пауза.
— Юль, ты сейчас на эмоциях.
Лёша сидел рядом на стуле, болтал ногами, смотрел в пол. Носки у него разные — я одела в спешке. Левый в звёздочку, правый однотонный синий. Я смотрела на эти носки пока Миша говорил что-то про то, что мама не специально и надо просто ещё раз объяснить.
Ещё раз.
Сколько раз — ещё раз? Я насчитала семнадцать разговоров за три года. Семнадцать раз я объясняла про список, про дерматит, про ночи когда Лёша чешется и плачет. Семнадцать раз Людмила Сергеевна кивала и клала распечатку обратно в тумбочку.
— Хорошо, — сказала я. — Объясни сам.
Людмила Сергеевна приехала в следующую субботу как обычно — с сумкой, с судочком, с пакетиком. Я открыла дверь и попросила её пройти на кухню. Лёша сидел в комнате с планшетом.
На кухне пахло кофе и немного хлоркой — я накануне мыла пол. Людмила Сергеевна поставила сумку на табурет и начала вынимать судочек.
— Там котлеты, Лёша любит, я с луком не делала — ты же говорила что он не ест с луком…
— Людмила Сергеевна.
Она подняла глаза. Я положила перед ней телефон.
На экране — скриншот из чата с Мишей, две недели назад. Я случайно увидела — он забыл выйти из мессенджера на общем планшете, и уведомление выскочило пока я искала мультфильм для Лёши.
Там была переписка с матерью.
— Юля снова скандалит из-за конфет? — писала она.
— Не обращай внимания, — отвечал он. — Она всегда так. Корми как хочешь, я не против.
Людмила Сергеевна читала. Холодильник гудел — старый, громкий, мы всё собирались поменять. За стеной у соседей бубнил телевизор. На подоконнике стояла Лёшина кружка с нарисованным динозавром — он забыл её вчера здесь.
Людмила Сергеевна дочитала. Положила телефон на стол.
— Я же не со зла, — сказала она тихо. — Я просто хочу чтобы он меня любил.
Это была первая честная фраза за три года. Я не ожидала. Стояла и смотрела на неё — на её руки, сложенные на коленях, на обручальное кольцо которое она не снимала уже двенадцать лет после того как свёкор умер.
Может я была виновата тоже — в том что ни разу не сказала ей напрямую: Лёша вас и так любит. Может надо было. Может всё пошло бы иначе.
Но его запястья. Ночи когда он плачет. Семнадцать разговоров.
— Он вас любит, — сказала я. — И будет любить. Но больше сладкого — нет.
Она кивнула. Убрала пакетик из кондитерской обратно в сумку.
Миша в тот вечер не разговаривал со мной. Лёг спать отвернувшись. Я слышала как он дышит — не спит, просто молчит.
Аллерголог назначила новую схему лечения и велела вести дневник питания. Я купила тетрадь — клетчатую, недорогую, из «Пятёрочки» — и стала записывать каждый день что ел Лёша, как кожа, было ли ночью.
Три недели подряд — чисто.
Людмила Сергеевна приходила по субботам. Приносила котлеты. Иногда — яблоки, иногда — простое печенье которое я сама покупала и отдавала ей заранее, чтобы она могла угостить. Лёша сидел у неё на коленях, она читала ему книжку про паровозик. Он смеялся.
Миша смотрел на меня иногда так, будто я отняла у него что-то. Я не понимала что именно. Привычку не замечать, наверное.
Тетрадь на кухонном столе заполнялась страница за страницей. Лёшина кожа чистая уже шестую неделю подряд. Я провела пальцем по его запястью утром — гладкое, тёплое.
Выиграла я или нет — не знаю. Что-то в доме стало другим. Не хуже и не лучше. Просто другим.
Потом я поняла: я злилась не на Людмилу Сергеевну. Я злилась на себя — за то, что три года ждала пока Миша заметит сам.
