Дверцу шкафа я открываю осторожно. Всегда правой рукой, за левый край — чтобы не задеть правую полку.
Там, в глубине — пакет. Обычный, белый, из «Пятёрочки». Я перевязала его сверху верёвкой, ещё три года назад. Чтобы не открывался просто так. Случайно.
Внутри — мамин халат. Голубой, с мелкими цветами — такие в девяностых рисовали на всём подряд. Турецкий, она купила его на рынке. Ворсинки уже давно скатались, правый карман расходился по шву. Она зашивала его сама — иголка с голубой ниткой так и осталась воткнутой в ткань. Я не вытащила.
Я его не стирала.
Не потому что руки не дошли. Не потому что забыла.
Просто если постираю — уйдёт запах. А этот запах — последнее, что у меня от неё есть.
Мыло «Детское». Немного — валерьянки. И ещё что-то тёплое, своё, которое не назвать словом. Мамино. Ни с чем не спутаю.
Иногда мне кажется — запах слабеет. Тогда я закрываю дверцу и не открываю шкаф неделю. Две. Как будто это поможет сохранить.
Маме было семьдесят один. Мне — сорок три.
Я взрослая женщина. Я должна была справиться уже давно.
Почти справилась.
Маму не стало в октябре. В пятницу вечером.
Мне позвонила соседка — тётя Надя с третьего этажа. Сказала: скорая уехала. Я не сразу поняла что она имеет в виду. Стояла с телефоном и повторяла про себя эти слова — скорая уехала, скорая уехала — пока не поняла.
Скорая приехала через сорок минут. Поздно.
На следующий день я была в маминой квартире. Сестра Наташа уже там — сидела на кухне, держала чашку. Мы почти не разговаривали. Просто ходили по комнатам.
Квартира пахла ею. Везде. В прихожей, в спальне, в ванной. Будто она только вышла и сейчас вернётся.
Я остановилась у ванной двери. На крючке висел халат. Тот самый — голубой, в цветочек.
— Вещи надо разобрать, — сказала Наташа из коридора. — Хорошее — родственникам, остальное отдать.
Я кивнула.
Мы разбирали три дня. Книги, посуда, одежда — стопки, пакеты, кому что. Я работала молча, быстро, как будто это помогало не думать.
Халат я взяла в последний момент. Уже застёгивала сумку, уже стояла в прихожей — и вернулась. Сняла с крючка. Просто взяла и положила, не раздумывая.
Наташа видела. Промолчала.
Дома я скомкала халат и засунула в пакет. Завязала. Поставила в шкаф.
Думала — на время.
Мы с мамой не были особенно близкими. Вот так — честно.
Она звонила по воскресеньям. Я отвечала, если не была занята. Если занята — перезванивала потом. Завтра. В среду. Иногда забывала — она не напоминала.
Мы говорили про погоду, про квартплату, про здоровье. Она спрашивала про Артёма — как в школе, как поел, не болеет ли. Я отвечала коротко. Иногда она заводила старые темы — почему я развелась, почему не переезжаю поближе, одной же тяжело. Я отвечала ещё короче.
— Мам, ну я занята, — говорила я.
— Понимаю, понимаю, — отвечала она.
Она всегда понимала. Это меня, если честно, иногда злило — хотелось, чтобы она хоть раз сказала: нет, не понимаю, приедь. Но она не говорила.
— Ты когда приедешь? — спрашивала она.
— На следующей неделе, — говорила я.
Приезжала через три.
Она встречала в прихожей. В этом халате — всегда в нём, по воскресеньям, дома. Ставила чайник ещё до того, как я разуюсь. Доставала из холодильника что-то приготовленное заранее — котлеты, пирожки, творог со сметаной. Я говорила: мам, не надо было, я не голодная. Она говорила: ничего, ничего, садись.
Мы сидели на кухне. Она рассказывала про соседей, про тётю Зину, про передачу, про цены в магазине. Я кивала.
Я думала о своём. О работе. О том, что Артёму надо купить кроссовки. О том, успею ли до понедельника.
Я сидела рядом с ней — и была в другом месте.
Сейчас я вспоминаю это и не могу понять: зачем? Что было такого срочного, что я не могла просто сидеть и слушать про тётю Зину? Ничего не было. Просто не умела. Не научилась. Думала — успею.
Только один раз я увидела её настоящей.
Приехала неожиданно, среди недели — что-то отменилось, оказалась рядом. Позвонила снизу. Она открыла — и я застала её у окна. До того, как она услышала домофон. До того, как успела обернуться и улыбнуться.
Она сидела у окна и смотрела во двор.
Лицо у неё было — другим. Не тем, которое я знала. Тихим. Старым. Очень одиноким.
Потом она услышала, обернулась — и лицо стало обычным. Мама, улыбка, чайник.
Я тогда подумала: надо приезжать чаще. Надо звонить не только когда она звонит первой.
Приехала через месяц. Обычный воскресный визит. Котлеты, чай, разговор ни о чём.
Она умерла через полгода после того дня у окна. Одна, в пятницу вечером.
Мы с ней не поговорили по-настоящему ни разу. Или поговорили — только я не слышала.
В прошлом месяце я открыла шкаф за свитером.
Рука задела пакет. Он сдвинулся. И запах вышел — чуть-чуть, на секунду.
Я остановилась.
Из кухни доносился телевизор — Артём смотрел что-то своё. Обычный вечер вторника. Ужин убран, посуда вымыта. Ничего особенного.
Я взяла пакет. Развязала верёвку.
Халат был там — скомканный, как я его положила три года назад. Голубой. Иголка с голубой ниткой на месте. Пояс замотан дважды — она всегда так завязывала, он был широким.
Я поднесла его к лицу.
Запах был. Слабее — но был. Мыло. И что-то тёплое, то самое.
Я стояла у шкафа и не двигалась. Руки держали халат. Из кухни Артём крикнул: — Мам, ты где? — Я не ответила.
Я думала про то, как она надевала его утром. Завязывала пояс — два оборота, потому что широкий. Шла в нём на кухню, ещё в темноте, ставить чайник. Она всегда вставала до рассвета — я знала это, но никогда не видела. Ни разу за последние лет десять я не осталась у неё ночевать.
Я не знала, как выглядит её утро.
Я не знала, что она делает в семь утра в воскресенье, когда никто не приехал и чайник ставить не для кого. Слушает радио? Сидит у окна? Смотрит в стену?
Не знаю.
Артём снова крикнул. Я завязала пояс. Скомкала халат обратно. Засунула в пакет, перевязала верёвку. Поставила на полку.
Закрыла шкаф.
Постояла лицом к дверце. Приложила ладонь к дереву.
Холодное.
Наташа говорит: надо отпускать.
Говорит осторожно — не в лоб, не про меня. Рассказывает про знакомую, которая три года хранила вещи отца, а потом разобрала — и стало легче. Дышать стало легче, говорит Наташа. Жить.
Я слушаю и киваю.
Может, она права. Наташа вообще часто права.
Только я не знаю, как отпускать то, чего у меня почти не было. Мы не были близкими. Я не сидела и не слушала — была в другом месте, всегда. Я не видела её утра. Я не знаю, о чём она думала в тишине.
Халат — это не то, от чего я не могу отпустить маму.
Это то, из чего я пытаюсь сшить её хоть немного. Запах — и иголка с голубой ниткой, и пояс дважды обмотанный. Больше ничего нет. Фотографий мало — она не любила фотографироваться. Голоса в телефоне нет — старые записи я удалила ещё в том году, не подумав.
Остался халат.
Артём как-то спросил, проходя мимо шкафа: — Мам, а что у тебя в пакете?
— Вещи, — сказала я.
Он кивнул и ушёл. Дети чувствуют — когда не надо лезть.
Я не знаю, когда его постираю. Может — никогда. Может — когда пойму, что помню её и без запаха. Что она у меня где-то внутри — и уже никуда не уйдёт, даже если пакет открыть.
Пока не поняла.
Шкаф стоит в спальне. Правая полка. Я знаю, где лежит пакет, не открывая дверцу.
Прости, мама. Я приезжала редко. Слушала — вполуха. Думала — успею.
Не успела.
Халат лежит в шкафу. Пакет завязан. Запах ещё есть.
Я его не стираю.
Прощай.
———
Есть у вас такие вещи — которые не можете убрать? Или считаете: надо отпускать?
