— Я вызвала такси, буду через неделю, — Алина застегнула молнию на желтом чемодане.
Тёма в соседней комнате закашлялся так, что звук перешел в сухой, лающий хрип. Я посмотрела на электронный градусник в своей руке — на табло мигало 38,5.
— Алина, у него температура растет, — я шагнула в коридор, перекрывая дорогу к двери. — Какое море? Максим в Туле на объекте, я думала, ты путевку сдашь.
— Мама, это всего лишь сопли. Вы же бабушка, справитесь. Мне нужно спасать свою психику.
Она накинула бежевый тренч. В воздухе повис запах ее тяжелых, сладких духов. Шесть лет — ровно с того дня, как нас выписали из роддома — я срывалась по первому звонку. Сидела с Тёмой, когда резались зубы, когда Алина выходила на работу на полставки, когда они с Максимом хотели просто сходить в кино. Я всегда была рядом. Безотказная Галина.
Алина проверила паспорт в сумочке.
— Даша уже в аэропорту. Если я сейчас не улечу, я просто выйду в окно от этой работы и быта, — она говорила быстро, не глядя мне в глаза.
Телефон в ее руке пиликнул — подъехало такси. Она наклонилась, торопливо поцеловала Тёму в горячую макушку, мазнула губами, стараясь не задеть его сопливый нос.
— Сироп в холодильнике. Полис на полке. Пока!
Хлопнула тяжелая металлическая дверь. Я осталась стоять в коридоре с градусником в одной руке и полотенцем в другой. Полис лежал на обувной тумбочке, уголок бумаги свешивался вниз. Я положила его в шкатулку с документами. Он лежит там до сих пор.
К вечеру температура спала до 37,8. Тёма уснул, разметавшись на диване, а я пошла на кухню варить борщ. Привычные движения успокаивали: почистить свеклу, нашинковать капусту.
Только сейчас, глядя на кипящий бульон, я осознала всю абсурдность ситуации. В марте этого года я отдала им сто пятьдесят тысяч рублей из своих накоплений. Максим тогда пришел расстроенный, сказал, что премию урезали, а они уже забронировали отель в Эмиратах на троих. Я сняла деньги с вклада. Думала, пусть ребенок на солнце погреется, иммунитет укрепит после зимы. Оказалось, путевка была только на двоих с подругой.
За окном стемнело. Зажегся неоновый логотип «Пятёрочки» на первом этаже дома напротив. Наша хрущевка лифта не имела, и я с ужасом думала о том, что завтра придется тащить больного ребенка на четвертый этаж, если врач из поликлиники откажется приходить на дом.
Телефон на столе завибрировал. Высветилась фотография Алины на фоне пальм. Я вытерла руки о фартук и нажала зеленую кнопку.
— Галина Ивановна, как вы там? — голос невестки звучал бодро, на заднем фоне играла музыка.
— Спит. Кашляет сильно.
— Слушайте, только не обижайтесь, — Алина вздохнула, звук стал тише, видимо, она отошла от колонки. — Я знаю, вы злитесь. Но поймите и меня. У меня зарплата восемьдесят тысяч, я тащу на себе весь отдел логистики. Я спала по четыре часа последние два месяца. У меня волосы выпадают от стресса! Максим вечно в своих командировках. Если бы я не улетела, я бы просто слегла с нервным срывом. А Тёма… ну это же обычный вирус. Вы его за три дня на ноги поставите, вы же умеете.
В ее голосе не было издевки. Только глухая, эгоистичная усталость молодой женщины, которая загнала себя в угол.
— Отдыхай, Алина, — коротко сказала я и сбросила вызов.
Я смотрела на темный экран телефона. Четыре раза за этот год я сдавала билеты в санаторий, потому что у молодых случались «форс-мажоры». И каждый раз я убеждала себя, что нужна им. Что я хорошая мать и правильная бабушка. Мне было стыдно признаться даже себе: в глубине души я наслаждалась их беспомощностью. Пока я решала их проблемы, я не чувствовала, что моя собственная жизнь давно превратилась в пустоту. Я боялась стать той самой одинокой пенсионеркой, которой дети звонят раз в месяц из вежливости.
На следующий день стало хуже. Сироп больше не сбивал жар. Тёма лежал вялый, щеки горели, дыхание стало частым и поверхностным.
Я металась между кухней и спальней, делала обтирания теплой водой, заставляла его пить ромашку по чайной ложке. К обеду позвонил Максим.
— Мам, ну как вы? — связь прерывалась, где-то на заднем фоне гудели станки.
— Плохо, сынок. Температура 39. Я буду вызывать врача.
— Блин. Мам, ну ты держись там. Я только послезавтра вернусь. Алина звонила?
— Звонила.
— Она просила передать, что у нее там интернет плохой в номере. Выздоравливайте.
Он отключился. Я сидела на краешке стула и смотрела на внука. Может, я действительно сгущаю краски? Все дети болеют. Алина права, она устала. Я сама в тридцать лет падала с ног, когда Максим был маленьким, а муж работал в две смены. Но мы тогда никуда не летали.
В три часа дня телефон снова ожил. Видеозвонок. Алина.
Я приняла вызов и поставила смартфон на стол, прислонив к сахарнице, чтобы руки были свободны — я как раз разводила порошок от кашля.
На экране появилось лицо невестки. Она лежала на шезлонге, в темных очках.
— Галина Ивановна, ну что у вас? Температура спала?
— Нет. Держится 39. Тёма всё время спит.
— Ой, ну дайте ему двойную дозу сиропа. Я всегда так делаю, — она отпила что-то из высокого стакана. — Ладно, я пойду искупаюсь, перезвоню вечером.
Экран дернулся, но не погас. Алина, видимо, промахнулась мимо кнопки отбоя и просто бросила телефон на полотенце. Камера показывала кусок синего неба и край зонтика.
Я потянулась сбросить звонок, как вдруг из динамика раздался смех Алины и незнакомый женский голос. Наверное, это была та самая Даша.
— Ну что, отчиталась свекрови? — спросила Даша.
— Ага, — голос Алины звучал расслабленно. — Бухтит, конечно. Но куда она денется?
— Не боишься, что Максу нажалуется?
— Да брось. Она обожает страдать. Ей эта роль мученицы только в кайф. Чем больше мы на нее спихиваем, тем больше она чувствует себя великой спасительницей. Это же ее единственный смысл жизни. Если мы перестанем подкидывать ей проблемы, она просто свихнется от скуки в своей однушке.
Я замерла. Ложка в моей руке остановилась, так и не размешав порошок до конца.
— Слушай, ну жестко ты с ней, — усмехнулась Даша.
— Зато честно. Завтра на яхту едем?
Я аккуратно, двумя пальцами, нажала на красную трубку. Экран погас.
На кухне стало очень тихо. Я подошла к раковине. Включила холодную воду. Подставила под струю грязную чашку. Я терла ее губкой раз за разом, глядя в окно. Там, внизу, к «Пятёрочке» подъехала грузовая машина с продуктами. Водитель в синей куртке курил возле кабины. Я смотрела на него, а в голове пульсировала только одна мысль: «Единственный смысл жизни».
В девять вечера Тёма начал задыхаться. Кашель стал металлическим, ребенок хватал воздух ртом, глаза испуганно расширились. Градусник показал 39,4.
Я набрала 103. Диспетчер сухим голосом ответила: «Ожидайте, вызовов много».
Эти сорок минут тянулись как сутки. Я открыла окно на кухне, чтобы впустить прохладный мартовский воздух, завернула внука в одеяло и села с ним на руках в коридоре, поближе к входной двери.
Запах приторного вишневого сиропа от нурофена въелся в пальцы. Он смешивался с запахом старой пыли, тянущимся от чугунной батареи. Монотонное гудение старого холодильника «Бирюса» на кухне казалось невыносимо громким, оно ввинчивалось в уши, заглушая хрипы Тёмы.
Холодный пластик моего телефона врезался во влажную ладонь. Я сжимала его так сильно, что костяшки побелели. Под пальцами чувствовалась шершавая поверхность клеенки на тумбочке — я зачем-то гладила ее свободной рукой, словно проверяя на прочность.
Я смотрела на шнурок от Тёминого кроссовка, валяющегося в углу. Левый развязался. Надо бы завязать, думала я, чтобы никто не споткнулся, когда будем выходить. Надо завязать шнурок. Это очень важно.
Интересно, я выключила газ под борщом? Кажется, да, еще до того, как скорую набрала. Точно выключила.
Раздался резкий звонок в дверь. Я вздрогнула, телефон выскользнул из рук и упал на линолеум.
Врач скорой, плотный мужчина с красным от усталости лицом, прошел в комнату, не разуваясь. Он послушал Тёму, сделал укол, и уже через пять минут собирал свой оранжевый чемоданчик.
— Собирайтесь. Подозрение на пневмонию. Едем в инфекционное, — сказал он, щелкнув замками чемоданчика.
— Я бабушка. Можно мне с ним?
Врач поднял на меня тяжелый взгляд.
— А мать где?
— На море, — сказала я.
Доктор ничего не ответил. Только молча дернул молнию на своей куртке.
Мы пролежали в больнице восемь дней. Максим приехал на вторые сутки, привез бульон и чистые вещи. Он суетился, отводил глаза, бормотал про то, что Алина поменяла бы билеты, но там штрафы огромные, да и смысла нет — нас всё равно никуда не пускают, карантин. Я слушала его молча.
Тёма поправился. Нас выписали в пятницу, как раз в тот день, когда Алина возвращалась из отпуска.
Она приехала прямо к нам домой, загорелая, пахнущая соленой водой и дорогим кремом. Максим забрал у нее чемодан еще в коридоре. Алина кинулась к Тёме, начала его обнимать, доставать из пакета какие-то игрушки, футболки.
Потом она зашла на кухню, где я мыла посуду.
— Галина Ивановна, спасибо вам огромное, — она положила на стол магнитик в виде дельфина. — Я правда как заново родилась. Вы нас так выручили. Если бы не вы…
Я закрыла кран. Вытерла руки вафельным полотенцем. Посмотрела на нее. В ее глазах не было ни вины, ни злости. Она действительно верила, что всё нормально. Что так и должна работать семья.
— Больше я с Тёмой сидеть не буду, — тихо сказала я.
Алина осеклась. Ее улыбка медленно сползла.
— В смысле? А как же…
— Нанимайте няню. Или берите больничные по очереди. Мои выходные теперь — только мои.
Я не стала кричать. Не стала вспоминать ей тот разговор с подругой. Мне стало легче. И страшнее — одновременно. Огромная часть моей жизни, состоящая из служения им, рухнула, оставив после себя гулкую пустоту, которую теперь нужно было чем-то заполнять.
Алина привезла ракушку. Красивую, гладкую, с розовым краем. Я положила ее на полку в коридоре. Каждую неделю я протираю пыль вокруг нее, но саму ракушку никогда не трогаю руками.
Потом я поняла: я злилась не на Алину за ее эгоизм. Я злилась на себя — за то, что годами покупала их любовь ценой собственной жизни.
