Он положил на кухонный стол синюю пластиковую папку и накрыл её широкой ладонью.
— Всё, Аня. Документы готовы.
Я посмотрела на его руку. Под ногтем большого пальца чернела крошечная заноза. Он посадил её вчера вечером, когда прикручивал новую дверцу к шкафу в прихожей. Я тогда ещё светила ему фонариком с телефона, чтобы было удобнее попадать саморезом в петлю.
Двенадцать лет мы жили в этой квартире на четырнадцатом этаже. Двенадцать лет я каждый месяц переводила половину своей зарплаты на его счёт, чтобы мы могли гасить ипотеку, которую Максим оформил на себя ровно за три недели до нашего похода в ЗАГС. Четыре миллиона рублей — столько ушло из моего кармана в стены, которые мне никогда не принадлежали.
— Квартиру я уже переписал на маму, — ровным, почти деловым тоном произнёс Максим, глядя мне прямо в глаза. — Дарственная оформлена и сдана в Росреестр. Ты ничего не сделаешь.
Я медленно опустила на столешницу чашку с остывшим чаем. Керамическое дно глухо звякнуло о деревянную подставку. Чай дрогнул, оставив на стенке тёмный ободок.
Ветер гнал по асфальту серую пыль и прошлогодние листья. За пару часов до этого разговора я стояла у стеклянных автоматических дверей «Пятёрочки», прижимая к уху холодный телефон. Тяжёлый пакет с продуктами ощутимо оттягивал пальцы, пластиковые ручки врезались в кожу.
— Он заказал выписку из домовой книги и справку об отсутствии задолженностей, — голос моей школьной подруги, а теперь адвоката по семейным делам, звучал из динамика сухо и чётко. — Аня, он готовит сделку. Скорее всего, дарение. Поскольку квартира куплена до брака, твоё нотариальное согласие на переход права собственности не нужно. Он может подарить её кому угодно. Хоть матери, хоть соседу.
Я переложила пакет в другую руку. Мимо прошла женщина с коляской, колёса тихо заскрипели по плитке.
— Но я же платила, — я почти не слышала собственного голоса из-за гула проезжающего мимо автобуса. — Двенадцать лет. Каждый месяц. Я зимние сапоги себе прошлой зимой не купила, чтобы мы досрочно сто тысяч внесли.
— У тебя сохранились выписки с банковского счёта? Переводы на его карту с пометкой «на ипотеку»?
— Да. Я всегда так писала. Он сам просил, чтобы не запутаться в приходах.
— Хорошо. Сохрани всё в облако сегодня же. В этот момент телефон коротко завибрировал. Вторая линия. На экране высветилось улыбающееся лицо Максима — фотография, которую я сделала прошлым летом на даче.
— Анюта, — его голос звучал привычно, мягко, по-домашнему тепло. — Ты в магазине ещё? Захвати пельмени по акции, если остались. Те, которые с говядиной. И сметаны банку. Мама вечером зайдёт, она такие любит.
— Хорошо, — ответила я. — Куплю.
Я сбросила вызов. Зашла обратно в торговый зал, пахнущий свежим хлебом и подгнившей капустой, взяла красную пачку пельменей и банку двадцатипроцентной сметаны. Расплатилась. Сунула длинный белый чек в карман куртки.
Пять раз за последние полгода я случайно замечала, как он сворачивает окно переписки в мессенджере, когда я подходила к нему со спины. Пять раз я видела там имя «Мама» и какие-то расчёты, цифры, фотографии документов. Я убеждала себя, что они просто обсуждают ремонт её дачи. Я очень хотела в это верить.
Вернёмся на кухню. Максим убрал руку с пластиковой папки и откинулся на спинку стула.
— Зачем? — спросила я. Голос почему-то сел.
— Так будет справедливо, — он пожал плечами, словно мы обсуждали, какой фильм посмотреть вечером. — Мама дала первоначальный взнос. Триста тысяч. Это её деньги. Без них этой квартиры бы не было.
— Триста тысяч были двенадцать лет назад. А потом мы вдвоём выплатили банку семь миллионов.
— Аня, давай без драм, — он поморщился. — Ты здесь жила? Жила. В тепле, со свежим ремонтом. Считай, что ты платила за аренду. В Москве аренда однушки сейчас под шестьдесят тысяч, а ты скидывалась всего по сорок. Ты ещё в плюсе осталась. А квартира по закону моя. Я просто возвращаю маме её долю в виде недвижимости. Это гарантия на старость.
— Гарантия от кого? От меня?
— Мама сказала, что ты можешь попытаться отсудить кусок, если мы… ну, мало ли как жизнь повернётся. Ты же её никогда не любила. Она просто защищает интересы семьи.
Интересы семьи. Я смотрела на него и пыталась найти в его чертах того парня, который когда-то нёс меня на руках через лужу у ЗАГСа. Может, он прав? Может, я действительно просто квартирантка, которая возомнила себя хозяйкой? Галина Николаевна ведь правда дала те триста тысяч. Она копила их, откладывала с пенсии. Я ведь и правда жила здесь всё это время, пекла пироги в этой духовке, клеила обои в спальне.
Я машинально взяла со стола влажную кухонную губку. Возле солонки рассыпались крошки от утреннего батона. Я начала медленно стирать их губкой, собирая в аккуратную горку.
— Ты ведь даже не спросил меня, — сказала я, глядя на крошки.
— А зачем спрашивать, если начнутся истерики? — он скрестил руки на груди. — Я мужчина, я принимаю решения. Я тебе сообщаю по факту. Жить мы продолжим здесь. Просто собственником теперь будет Галина Николаевна. Тебе какая разница, чьё имя в бумажках?
Я смахнула крошки в ладонь. Выбросила в мусорное ведро под раковиной.
— Значит, разницы нет? — переспросила я, повернувшись к нему.
Он усмехнулся.
— Никакой. Ты ничего не сможешь сделать, Аня. Закон на моей стороне.
Я замерла, прислонившись бедром к кухонному гарнитуру.
В нос ударил резкий, знакомый до тошноты запах: от Максима пахло хвоей его дешёвого дезодоранта, смешанной с уличной пылью и лёгким душком табака — он снова курил у подъезда, хотя обещал бросить.
За спиной натужно, с дребезжанием загудел старый холодильник «Атлант», мотор которого мы всё собирались починить с прошлой осени.
Холодный металлический край мойки врезался мне прямо в бедро сквозь тонкую ткань домашних брюк. Пальцы правой руки, всё ещё сжимающие влажную поролоновую губку, мелко дрожали и начинали неметь.
Я смотрела на его плечо. На серой домашней футболке, прямо по шву, разошлась ткань. Торчала длинная, закрученная белая нитка. Она ритмично подрагивала, когда он дышал.
Завтра надо не забыть купить стиральный порошок, — пронеслось в голове. Совершенно чужая, пустая мысль.
Я разжала пальцы. Губка шлёпнулась на дно металлической раковины.
— Ты всё сказала? — Максим чуть приподнял бровь, видимо, устав ждать моей реакции. — Надеюсь, скандала не будет? Мне завтра рано вставать.
— Не будет, — я вытерла руки о полотенце. — Ты прав, Максим. Дарственную ты оформил законно.
Он победно улыбнулся и потянулся к своей чашке.
— Но долг за ипотеку, выплаченный в браке, — совместно нажитый, — я произнесла это чётко, повторяя интонацию подруги-юриста. — Как и ремонт. Четыре миллиона рублей. Я подаю иск о разделе общих долгов и взыскании неосновательного обогащения.
Улыбка сползла с его лица. Чашка замерла на полпути ко рту.
— Чего? Какие четыре миллиона?
— Те самые, которые я переводила тебе двенадцать лет. С пометкой «на ипотеку». Ты подарил квартиру маме. Это твоё право. Но долги перед банком, погашенные за мой счёт, остались на тебе. И половина из них — моя. Суд наложит арест на твои зарплатные счета и на машину уже на следующей неделе.
Он что-то кричал. Доказывал, размахивал руками, пытался открыть ту самую синюю папку, словно там был ответ на мои слова. Я не слушала.
Я прошла в прихожую. Достала из кармана куртки длинный белый чек из «Пятёрочки». В нём чёрным по белому значились пельмени с говядиной и сметана. Продукты, купленные на мои деньги для женщины, которая убедила сына тайно переписать на неё жильё.
Вечером я перевела весь остаток со своей зарплатной карты на новый, открытый сегодня счёт. Зашла на Госуслуги. Авторизовалась в системе ГАС «Правосудие», чтобы загрузить заранее подготовленный юристом черновик искового заявления.
Максим сидел на кухне в темноте. Он не включал свет. Не звонил матери. Просто сидел и смотрел в окно.
Двенадцать лет брака. Четыре миллиона рублей. Больше общих счетов у нас нет.
