Семь лет я сидела за этим столом — с хрустальными фужерами, с белой скатертью, с запахом жареной утки. Семь лет я улыбалась, подкладывала гостям салат, убирала тарелки. И семь лет слышала одно и то же:
— Ну, жена Серёжи, передайте горчицу.
— Жена Серёжи, вы пробовали холодец?
Меня зовут Екатерина. Катя. Три слога.
Первые два года я думала — привыкает. Потом думала — может, путает? Но нет. Своих подруг Валентина Николаевна помнила по именам. Память у неё была отличная. Просто я для неё была — жена Серёжи. Функция. Не человек.
Серёжа говорил: не придумывай. Мама не со зла.
Я замолкала. И снова садилась за стол.
А потом был тот ужин. Апрель. День рождения свёкра, восемьдесят лет. Я приготовила холодец с ночи, два вида салата, запекла мясо. Когда все сели, Валентина Николаевна подняла бокал и сказала:
— Ну, жена Серёжи, вы же понимаете, как много значит для нас эта семья.
Гости засмеялись. Я посмотрела на Серёжу. Он тоже смеялся.
Вот тут что-то во мне щёлкнуло. Не громко. Просто — щёлкнуло. Как выключатель.
Гости разошлись около одиннадцати. Я собирала тарелки. Валентина Николаевна зашла на кухню, встала в дверях — в праздничном платье, с бокалом в руке.
— Устали, жена Серёжи? — спросила она участливо.
Я поставила контейнер на стол. Медленно. Повернулась к ней.
— Валентина Николаевна, — сказала я, — меня зовут Катя.
Она посмотрела на меня с лёгким удивлением.
— Ну конечно, — ответила она мягко. — Конечно, Катенька.
И вышла.
На следующий день за завтраком она сказала Серёже: «Жена твоя что-то нервная стала». Я слышала это из ванной.
Той же ночью я лежала и смотрела в потолок. Серёжа уже спал — ровно, спокойно. А у меня были вопросы.
Я думала: когда именно это началось? Первый Новый год — она представила меня соседке: «Это Серёжина жена». Я не придала значения. Потом крестины племянника — «жена Серёжи привезла торт». Потом поликлиника — и там, в коридоре, сказала врачу: «Это невестка, жена моего сына».
Я достала телефон и написала в заметки: «Семь лет. Ни разу по имени».
Утром Серёжа пил кофе. Я поставила перед ним чашку и сказала:
— Твоя мама ни разу не назвала меня по имени. За семь лет.
— Катя, — он поднял глаза, — ну что за ерунда. Она просто так говорит.
— Она помнит, как зовут твою двоюродную сестру. Её мужа. Их детей.
Серёжа поставил чашку.
— Ты что, ревнуешь к матери?
Я не ответила. Ушла в комнату, закрыла дверь.
Я думала: может, я правда придумываю? Может, это мелочь — слова, привычка, возраст?
Но слова — это не мелочь. Слова — это то, кем тебя считают. И семь лет мне говорили: ты здесь не человек. Ты — роль. Жена Серёжи. Без имени, без лица.
В следующие выходные мы снова поехали к свекрови. Она накрыла стол — борщ, пирожки. Серёжа нахваливал, свёкор рассказывал про огород. Я сидела и улыбалась.
— Жена Серёжи, вам борщ подлить?
— Жена Серёжи, возьмите пирожок.
Я взяла пирожок. Он был вкусный.
В этом и был весь ужас: она была хорошей хозяйкой. Она не кричала, не унижала открыто. Просто — не называла по имени. И попробуй объясни, почему это невыносимо.
После обеда Серёжа уснул на диване. Я помогала Валентине Николаевне убирать со стола. Мы были вдвоём на кухне. Я мыла тарелки. Она вытирала.
Я сказала, не оборачиваясь:
— Валентина Николаевна, меня зовут Катя.
Пауза.
— Я знаю, — ответила она спокойно.
— Тогда почему вы не называете меня по имени?
Она помолчала. Аккуратно сложила полотенце.
— Жена Серёжи — это ваш статус в нашей семье. Это уважение, между прочим.
Я выключила воду. Повернулась к ней.
— Это не уважение. Это — стирание.
Она посмотрела на меня долго. Потом сказала тихо, очень ровно:
— Серёжа выбрал вас. Я это приняла. Но семью создаю здесь я. И правила здесь — мои.
Я вышла с кухни. Разбудила Серёжу. Сказала: едем домой.
В машине Серёжа молчал. Я тоже. Мы ехали по Варшавке — пробка, моросил дождь. Дворники ходили туда-сюда.
Я думала о том, что сказала Валентина Николаевна. «Правила здесь мои». Она произнесла это совершенно спокойно. Без злости. Просто констатировала факт.
Семь лет эти правила распространялись на меня — и я жила по ним, даже не зная, что живу.
— Серёжа, — сказала я.
— Что.
— Ты слышал, что она сказала?
— Мама всегда так говорит. Не принимай близко к сердцу.
— «Правила здесь мои» — это не просто «так говорит».
Он вздохнул. Перестроился в правый ряд.
— Катя, она пожилая женщина. Она привыкла быть главной. Это её характер.
— А я — это не характер?
Он не ответил.
И вот тут я поняла. По-настоящему. Не в кухне у свекрови, не на том апрельском ужине. А здесь — в машине, в пробке, под дождь. Серёжа не молчал, потому что не знал, что сказать. Он молчал, потому что знал — и выбирал. Каждый раз выбирал. Тихое, ровное согласие с матерью. Не со мной.
Я смотрела на его профиль. Такой знакомый — семь лет рядом.
Дома я не стала ужинать. Пошла в спальню, легла на кровать и смотрела в потолок.
Утром, пока Серёжа был в душе, я позвонила подруге. Она работала нотариусом.
— Лен, — сказала я. — Мне нужна консультация.
Нотариус принял нас через две недели. Серёжа сидел напротив меня за столом с зелёной лампой — растерянный, бледный.
— Катя, подожди. Давай поговорим.
— Мы говорили семь лет.
— Я могу поговорить с мамой.
— Нет, — сказала я. — Не надо.
Он замолчал. Смотрел на стол. Потом поднял глаза:
— Ты из-за имени? Правда из-за этого?
Я подумала, как ответить. Потом сказала:
— Нет. Не из-за имени. Имя — это просто то, что было видно. А под ним — семь лет, в которые ты каждый раз выбирал её правила. Тихо, без скандала. Но выбирал.
Он не возразил.
Мы подписали бумаги.
Я вышла на улицу. Был май, тополиный пух летел над Садовым кольцом, пахло асфальтом и немного — сиренью из соседнего двора. Я остановилась у ступенек и просто постояла. Без мыслей. Без слёз.
Потом достала телефон и написала подруге: «Всё. Спасибо».
И первый раз за семь лет подписала сообщение своим именем.
Катя.
