Ключ заедало. Замок в этой старой хрущёвке давно просил замены, но я всё откладывала. Провернула металл с силой, толкнула дермантиновую дверь.
В прихожей пахло жжёным сахаром и чужими духами. На коврике валялись белые кроссовки на огромной платформе — размер тридцать шестой, не больше. Рядом валялся пуховик, брошенный мимо крючка.
Я перешагнула через обувь. Стянула пальто. Положила на тумбочку принесённый с собой рулон плотных чёрных мусорных пакетов на сто двадцать литров.
Из кухни доносился звук закипающего чайника и тихий женский смех.
Это была четырнадцатая по счёту девушка за последние три года. Четырнадцатая, которую мой тридцатидвухлетний брат Максим притащил в бабушкину квартиру. Квартиру, которая по документам целиком и полностью принадлежала мне, но мама умоляла пустить туда «мальчика», пока он не встанет на ноги.
Я зашла на кухню.
Девчонка сидела на подоконнике в одной безразмерной футболке Максима. Худая, с нарощенными ресницами, она болтала ногой и дула на кружку с кофе. На столе стояла немытая сковородка с остатками присохшей яичницы.
— Ой, — девчонка дёрнулась, едва не пролив кипяток. — А вы кто? Макс спит ещё.
— Я хозяйка этой квартиры, — сказала я, не повышая голоса. — А ты кто?
— Алина, — она с вызовом вздёрнула подбородок, хотя пальцы на кружке побелели. — Мы с Максимом живём вместе.
Тогда она ещё не знала, что её вещи покинут эту квартиру ровно через полчаса.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
В коридоре скрипнули половицы. Максим появился на пороге кухни, почёсывая грудь. На нём были только растянутые спортивные штаны. Увидев меня, он тяжело вздохнул, стёр ладонью остатки сна с лица и прислонился к косяку.
— Ань, ну чего ты без звонка? — голос у него был хриплый, недовольный. — Суббота, девять утра.
— Я звонила, — я кивнула на его телефон, валяющийся около раковины. Экран был тёмным. — Ты отключил звук. А мне в понедельник пришли квитанции за коммуналку. Долг за три месяца. Мы договаривались, что ты оплачиваешь хотя бы счета.
Максим закатил глаза. Он подошёл к Алине, по-хозяйски положил руку ей на колено. Она тут же расплылась в улыбке, прижимаясь к его плечу.
— Оплачу я твои счета. Зарплату задержали просто на стройке. Чего начинать-то сразу при человеке? — он кивнул на Алину. — Кстати, знакомься. Это Аля. У нас всё серьёзно.
Я смотрела на эту «серьёзно». Предыдущую звали Вика, она продержалась месяц, оставив после себя прожжённый утюгом диван в гостиной. До неё была Снежана, которая устроила истерику с битьём посуды, когда узнала, что Максим нигде не работает официально.
— Максим, мне нужны деньги за коммуналку сегодня, — я оперлась руками о спинку стула. Дерево было липким. — И я хочу знать, когда вы освободите квартиру. Я собиралась её сдавать.
— Ань, ну имей совесть! — брат отлип от косяка, шагнул ко мне. В его глазах мелькнула та самая, знакомая с детства обида. — Куда мы пойдём? Зима на носу. Аля студентка, стипендия копейки. Я подрабатываю как могу. Мама в курсе, между прочим. Она сказала, живите сколько надо.
Мама. Конечно. Мама всегда была в курсе.
Последние семь лет я жила в режиме постоянного спасения брата. Когда после первого маминого инсульта я забрала её к себе в однушку, Максим радостно занял свободную бабушкину хрущёвку. Я тогда работала на двух работах, чтобы оплачивать маме реабилитацию. Максим в это время искал себя.
Полгода назад я закрыла его долги по микрозаймам. Четыреста тысяч рублей, которые я копила на первый взнос за нормальную двушку. Коллекторы тогда начали звонить маме на домашний. Она плакала, хваталась за сердце, давление прыгало под двести. Я молча сняла деньги со счёта и перевела брату. Боялась, что если с мамой что-то случится, я никогда себе этого не прощу.
— Ань, я правда пытаюсь, — голос Максима вдруг дрогнул. Он смотрел на меня снизу вверх, ссутулившись. — Я просто хочу нормальную семью, как у людей. Детей хочу. Устал мотаться. Аля хорошая. Я же не виноват, что до этого каждый раз ошибался.
В этот момент мне стало его жалко. Привычно, липко жалко. Я вспомнила, как вела его за руку в первый класс, поправляя съехавший галстук.
— Ладно, — я отпустила спинку стула. — Живите до весны. Но коммуналку закрыть до среды. Иначе я сама приду и сдам ключи в ЖЭК, отрезав свет.
Алина за спиной Максима чуть заметно фыркнула.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Я пошла в ванную помыть руки после улицы. Вода из крана текла тонкой струйкой, трубы гудели. На стиральной машинке батареей выстроились баночки с кремами, пудра, огромная розовая косметичка Алины. Бабушкино зеркало с облупившейся амальгамой было заляпано отпечатками пальцев.
Я намылила руки куском дешёвого земляничного мыла.
За стеной, на кухне, было тихо, но в хрущёвках слышимость такая, что можно разобрать шёпот.
— Она что, реально может нас выгнать? — голос Алины звучал капризно, совсем не так, как минуту назад.
— Да не гони, — усмехнулся Максим. Загремела посуда. — Анька только пугает. Она терпила по жизни.
Я замерла. Вода текла по пальцам, смывая пену.
— А квартира точно её? — не унималась девчонка.
— По бумагам — да. Но мать на моей стороне. Я с мамой поговорю, она на Аньку надавит, та половину на меня перепишет. Куда она денется. У неё ни мужа, ни детей, зачем ей две хаты? А мы распишемся, малого заделаем, мать вообще от счастья растает. Анька ещё сама будет нам пелёнки стирать, вот увидишь.
Я смотрела в заляпанное зеркало.
Оттуда на меня смотрела женщина тридцати восьми лет. Уставшая. С морщинками у глаз. Без мужа — потому что муж ушёл пять лет назад, не выдержав того, что выходные мы проводили у моей мамы или вытаскивая Максима из очередных неприятностей.
«Анька только пугает. Она терпила по жизни.»
Может, он прав? Может, я сама виновата, что позволила им всем сесть мне на шею? Я ведь сама отдала эти четыреста тысяч. Сама отдала ключи от квартиры. Сама тащила маму. Мне казалось, что если я буду хорошей, правильной, надёжной сестрой и дочерью — меня будут любить.
Я закрыла кран. Вытерла руки о жёсткое вафельное полотенце.
Нет. Дело не в том, что я терпила. Дело в том, что я верила в семью. А семьи по ту сторону стены не было. Был только паразит, который нашёл себе молодую прилипалу.
Вышла из ванной. Прошла по коридору, взяла с тумбочки чёрный рулон. Разорвала упаковку.
Вернулась на кухню. Максим сидел за столом и ковырялся вилкой в холодной яичнице. Алина что-то листала в телефоне.
Я развернула пакет с громким пластиковым шелестом. Шагнула к подоконнику, сгребла в него пачку дешёвого печенья, какие-то журналы, зарядки, кружку с недопитым кофе Алины.
— Эй! Ты чего творишь? — Максим вскочил, роняя табуретку.
Я подошла к вешалке у двери кухни, сорвала его олимпийку и бросила в тот же пакет.
— У вас пятнадцать минут, — сказала я. Голос звучал так спокойно, будто я диктовала рецепт борща. — Собираете вещи и уходите.
— Ты больная? — Алина спрыгнула с подоконника, прижимая к груди телефон. — Макс, скажи ей!
— Аня, прекрати истерику, — Максим попытался вырвать у меня пакет, но я просто отпустила его. Пакет тяжело шлёпнулся на линолеум. — Ты не имеешь права. Это и моя квартира тоже!
— По закону — нет. По совести — тем более. Ты только что расписал свой гениальный план по отжиму моей недвижимости. Я всё слышала.
Его лицо пошло красными пятнами. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но закрыл. Понял.
— Ей некуда идти, — он ткнул пальцем в Алину. — У неё общагу забрали. Ты на улицу нас выгоняешь? Зима скоро!
— Мне плевать, — ответила я.
Я оторвала второй пакет. Бросила его Максиму под ноги.
— Пятнадцать минут.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Он кричал. Долго, надрывно, обвиняя меня во всех грехах. В том, что от меня ушёл муж, потому что я фригидная стерва. В том, что я хочу свести маму в могилу. В том, что я завидую их молодости и счастью.
Я стояла у окна.
Воздух был тяжёлым.
Запах. От Максима пахло немытым телом и въевшимся в куртку табаком. От Алины тянуло приторным вишнёвым вейпом, который она нервно сжимала в руке. Этот химический вишнёвый запах заполнял всю кухню, смешиваясь с запахом старой пыли от батарей.
Звук. Где-то в ванной монотонно капала вода — я, видимо, не до конца закрутила вентиль. Кап. Кап. За окном с лязгом проехал старый красно-жёлтый трамвай, от него мелко, противно задребезжало стекло в деревянной раме.
Ощущение. Я опиралась ладонями о подоконник. Краска на нём облупилась, шершавые края царапали кожу. От стекла тянуло зимним, промозглым холодом, от которого стыли костяшки пальцев.
Текстура. Мой взгляд упал на кухонный стол. Клеёнка с выцветшими подсолнухами была прожжена в двух местах. Рядом с пятном от кетчупа липко блестел след от дна кружки.
Мысль. В Пятёрочке сегодня скидка на кошачий корм. Надо не забыть купить Барсику влажники.
Эта мысль была такой неуместной, такой обыденной посреди скандала, что меня неожиданно отпустило. Страх ушёл. Чувство вины испарилось.
— Ты не сестра мне больше, — выплюнул Максим, застёгивая куртку. Он уже запихал свои вещи в две спортивные сумки. Алина стояла в дверях, натянув свой пуховик, сжимая розовую косметичку.
— Я знаю, — ровно ответила я. — Ключи на стол.
— Мать узнает — проклянёт тебя.
— Ключи. На. Стол.
Он с размаху швырнул связку. Она со звоном ударилась о сахарницу, отколов кусок фаянса, и упала на клеёнку.
Они вышли. Хлопнула входная дверь.
В кармане завибрировал телефон.
«Мама» — светилось на экране.
Максим уже успел позвонить. Я сбросила вызов. Впервые за семь лет.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Вечером того же дня я вызвала мастера. За три тысячи рублей он поменял оба замка на входной двери.
Мама звонила ещё восемь раз. Потом прислала голосовое сообщение, в котором плакала и называла меня бездушной эгоисткой, сломавшей брату жизнь. Она писала, что Максим с Алиной сняли комнату в коммуналке на окраине, что там клопы и соседи-алкаши.
Я слушала это, сидя на отмытой с хлоркой кухне. В квартире пахло свежестью и больницей. Я вынесла шесть пакетов мусора. Выбросила старую клеёнку, отмыла подоконник, выкинула неработающий чайник.
Через месяц я пустила в квартиру квартирантов — тихую семейную пару. Деньги с аренды я начала откладывать на свой отдельный счёт. Маме я по-прежнему покупала лекарства и оплачивала сиделку, но трубку брала только раз в неделю, строго по воскресеньям. Максим мне больше не звонил. По слухам, Алина бросила его через два месяца, вернувшись к бывшему парню с машиной.
Странное это чувство. Я думала, что меня будет грызть совесть. Что я буду просыпаться по ночам от мысли о том, как мой младший брат мёрзнет в чужой комнате.
Вместо этого я просто жила.
В тот вечер, когда я закончила уборку, я стояла в пустом коридоре перед уходом. Свет из подъезда падал на линолеум. В углу, где обычно валялись грязные кроссовки Максима, было чисто. Ни песка, ни грязи, ни чужих следов. Я долго смотрела на этот пустой квадрат пола.
Семь лет — это слишком высокая цена за право наконец-то дышать в собственном доме.
