Пустые ящики стояли на подоконнике ровно — как будто их только что помыли и поставили сушиться. Земля была выскоблена до белого пластика. Ни комочка, ни следа. Чисто.
Я стоял в коридоре с ключами в руке и смотрел на эти ящики. Виктория уехала час назад. Грузчики — раньше. В квартире остались: диван (старый, со сломанной ножкой, который она сама же и сломала), моя одежда и вот эти ящики.
Три года мы делили этот подоконник. Я растил помидоры — маленькие, черри, сорт называется «Балконное чудо». Сажал в феврале, когда за окном ещё лежал снег. Поливал по утрам, пока она спала. Виктория говорила: зачем возиться, проще купить в магазине. Я не спорил.
Когда мы разъехались по разным комнатам — уже год назад — рассада осталась на подоконнике в гостиной. Я всё равно за ней ходил. Каждое утро. Это был мой маршрут: встал, умылся, полил помидоры. Виктория на это не реагировала. Или делала вид.
Сегодня она забрала рассаду. Пересыпала в свои горшки, завернула в газету — я не видел, только потом нашёл газетный клочок под батареей. Грузчики, наверное, несли осторожно. Виктория умеет объяснять.
Я подошёл к подоконнику и потрогал пластик ящика. Холодный. Гладкий.
Потом сел на диван со сломанной ножкой — тот накренился, как всегда, влево — и не знал, что делать дальше.
Развод тянулся пять месяцев. Адвокат Виктории был въедливый — приносил списки имущества, уточнял даты покупок, требовал чеки. Мой адвокат однажды сказал: она хочет не денег, она хочет выиграть. Я тогда не понял разницы.
Мы делили телевизор, посуду, книги. Виктория забрала кофемашину — хотя кофе не пила, пила чай. Я не стал спорить. Мне казалось, что чем быстрее она возьмёт всё что хочет, тем быстрее всё закончится. Я ошибался. Это не заканчивалось.
Но тогда я ещё не понимал, что эта пустота что-то значит. Понял позже. Когда уже ничего нельзя было вернуть — ни рассаду, ни три года, ни то, каким я был до всего этого.
День раздела был назначен на субботу. Виктория приехала в десять утра — точно, как на работу. Грузчики ждали во дворе. Я открыл дверь, она вошла не здороваясь.
На ней было серое пальто — то самое, которое она купила в последнюю нашу совместную поездку в Питер. Три года назад. Тогда мы ещё держались за руки на Невском и спорили, куда идти ужинать. Я почему-то запомнил именно это — не ссоры потом, не суд, а Невский и спор про ресторан.
Квартира наша — однушка на четвёртом этаже в Марьино, без лифта, зато с большим подоконником в гостиной. Я всегда любил этот подоконник. Широкий, с видом во двор, где росла старая липа. Весной от неё пахло так, что можно было не закрывать окно.
Виктория прошла в гостиную и начала указывать грузчикам. Говорила чётко, без лишних слов: это, это, вон то. Грузчики кивали. Я стоял у стены и смотрел, как уплывает наша жизнь — сначала кресло, потом торшер, потом стеллаж с её книгами.
Её мама звонила несколько раз — я слышал, как Виктория говорила в соседней комнате: «Да, всё нормально. Нет, он не скандалит». Пауза. «Конечно возьму, я же её сажала».
Я вышел на кухню, поставил чайник. Просто чтобы куда-то деться.
Чайник закипел. Я налил воды в кружку — просто воды, без чая, так вышло — и пошёл обратно в гостиную.
Виктория стояла у подоконника и рассматривала ящики с рассадой. Рассада уже вытянулась — стебли сантиметров по десять, тёмно-зелёные, крепкие. Я пересаживал её неделю назад.
— Это тоже берём, — сказала она грузчику.
Я остановился в дверях.
— Подожди.
Виктория обернулась. Посмотрела спокойно.
— Это рассада, — сказал я. — Я её растил с февраля.
— Ящики наши совместные. Земля наша. Значит и рассада.
Я не сразу нашёл, что ответить. Потому что технически она была права — ящики мы покупали вместе, в «Леруа» на Шоссейной. Кажется, это было три года назад. Или четыре.
— Ты же не ешь помидоры, — сказал я наконец.
— При чём тут это.
— При том, что ты их берёшь просто так.
— Ничего не просто так. — Она отвернулась к грузчику: — Аккуратно, не просыпьте землю.
Грузчик кивнул и потянулся к ящику.
— Вика, — сказал я.
Она не ответила. Набирала что-то в телефоне.
Я смотрел, как грузчик берёт первый ящик. Стебли качнулись. Один согнулся, почти лёг. Я подумал: они же сломаются при перевозке. Это же не вещи, это живое.
— Они не доедут, — сказал я. — Рассаду нельзя так возить.
— Разберёмся.
— Виктория. Ну это же смешно. Ты знаешь, сколько я с ними возился?
Она подняла взгляд от телефона.
— Максим, всё по списку. Ящики в списке. Хочешь — оспаривай через суд.
Я думал, что злюсь. Но это было не совсем злость. Что-то другое — тупое, холодное, как тот пластик подоконника. Мы прожили семь лет. Семь. И она стоит здесь и говорит «оспаривай через суд» — из-за помидорной рассады.
Грузчик унёс первый ящик. Потом вернулся за вторым.
Виктория уже смотрела в другую сторону — проверяла, не забыла ли что-то с полки.
Я стоял и молчал. Сказать было нечего — не потому что слов не было, а потому что говорить уже не имело смысла. Она решила. Она всегда решала именно так — спокойно, методично, без злости. Это и было страшнее всего. Не скандал, не крик. Просто список.
Они уехали в полдень.
Я закрыл дверь и прислонился к ней спиной. В квартире было тихо — не тихо, как бывает вечером, когда просто никого нет, а по-другому. Как в комнате, из которой вынули мебель: звук стал другим, объёмным.
Я прошёл в гостиную и встал у подоконника.
Пустые ящики смотрели на меня белым пластиком. Виктория забрала землю вместе с рассадой — аккуратно, видно, что специально не просыпала. Только маленький комочек земли остался у левого края, тёмный, влажный. Я его не трогал.
За окном была липа. Март. Ещё голая — почки только-только набухали, крошечные, коричневые. Через два месяца она зацветёт, и в квартиру придёт тот запах, который я всегда любил. Я это знал. Просто сейчас понял: в мае буду стоять у этого окна один.
В подъезде хлопнула дверь — соседи с третьего этажа. Я слышал, как они идут вниз, переговариваются вполголоса. Обычный субботний день.
Я смотрел на комочек земли у края ящика и почему-то думал о том, что надо купить хлеб. Молоко. Я не покупал молоко сам уже три года — Виктория всегда брала. Теперь надо было самому вспоминать, что вообще нужно в холодильнике.
Рука сама потянулась к подоконнику. Я провёл пальцем по пластику — холодный, скользкий. Потом тронул тот комочек земли. Он рассыпался. Лёгкий. Пахнул торфом.
Вот оно.
Вот.
Я стоял и держал на пальце горсть земли — остаток от того, что растил с февраля. Семена заказывал в ноябре, с доставкой, потому что в обычных магазинах этот сорт не водился. Платил триста рублей за пакетик. Виктория тогда сказала: зачем такие сложности.
А потом забрала.
Не потому что ей нужны помидоры. Не потому что ящики ей нужны. Просто потому что могла. Потому что так вышло по списку.
Я думал, что выиграть в разводе — значит получить больше. Машину, деньги, квартиру. Мы поровну поделили всё, что можно поделить. Но она нашла способ взять то, что не делится.
Я высыпал землю обратно в ящик. Потёр пальцы. Посмотрел на пустую гостиную — диван, голые стены, подоконник с двумя белыми ящиками.
И понял: мне не нужно ничего из того, что ушло. Ни диван, ни стены, ни даже эта квартира такой, какой она была. Мне нужно только одно — чтобы в феврале снова поставить семена на этот подоконник.
Я оделся и вышел.
«Пятёрочка» была в соседнем доме — пять минут пешком. Я купил молоко, хлеб, пачку макарон. И у кассы, на стойке с семенами, увидел пакетик — «Томат Балконное чудо». Тридцать семь рублей. Обычный сорт, не тот что я заказывал, но всё равно.
Я взял три пакетика.
Продавщица пробивала их молча. Март, суббота, у неё была очередь. Ей было всё равно, зачем мужик в сорок один год покупает семена помидоров после того, как жена вывезла из квартиры всё включая рассаду.
Дома я поставил ящики на подоконник. Насыпал земли — мешок стоял в кладовке, я его не отдал, он не был в списке. Сделал лунки. Посеял.
Это заняло минут двадцать.
Я поставил чайник и сел на диван со сломанной ножкой. Тот снова накренился влево. Я подумал: надо починить. Или купить новый. Или вообще другой — не диван, а кресло. Я всегда хотел кресло у окна, но Виктория говорила, что это неудобно.
Теперь можно кресло.
Я смотрел на ящики с землёй и думал о том, что через месяц там появятся первые ростки. Маленькие, хрупкие, упрямые. Они вылезут, потому что так устроено: посеял — взойдёт. Если поливать.
Виктория забрала рассаду. Я посеял новую.
Это была моя квартира.
Впервые — моя.
Он поступил правильно, что отпустил и не стал скандалить — или всё-таки стоило побороться хоть за что-то?
