Нас посадили у окна.
Это был наш столик — всегда этот, у правого окна, откуда видна улица. Мы ходили сюда на годовщины, на её дни рождения, один раз просто в пятницу без повода. Вика любила этот ресторан. Говорила: здесь правильный свет.
Она попросила меня приехать чуть позже. Сказала — хочет сначала зайти в салон рядом, сделать укладку. Чтобы я занял стол.
Я приехал в восемь. Взял меню. Попросил воды.
Официант — молодой парень, лет двадцати пяти — принёс воду, спросил, буду ли я делать заказ сейчас или подожду. Я сказал: подожду. Он кивнул. Что-то в этом кивке было странным. Не знаю как объяснить. Просто — слишком быстро отвёл глаза.
Я не придал этому значения.
Достал телефон. Написал Вике: «Я здесь, жду». Она не ответила. Я решил — делает укладку, телефон в кармане. Заказал хлеб. Посмотрел в окно. На улице было тепло, люди шли без пальто. Середина мая, Москва наконец-то отогрелась.
Прошло минут пятнадцать.
Официант появился снова. Спросил, принести ли мне что-нибудь ещё. Я сказал: нет, сейчас подойдут. Он снова кивнул — и опять этот взгляд. Куда-то в сторону, чуть вниз. Я не понял тогда что это значит.
Я понял потом.
* * *
Вика появилась в восемь двадцать три.
Я знаю точно — смотрел на телефон за секунду до того, как она вошла в зал. Я хотел написать ей снова, но поднял глаза — и вот она. В том платье, которое я видел первый раз. Синее, облегающее. Волосы уложены. Она действительно была в салоне.
Шла к нашему столику, улыбалась. Поцеловала меня в щёку. Села. Взяла меню.
— Долго ждал?
— Минут двадцать, — сказал я. — Не отвечала на сообщения.
— Телефон в сумке был, не слышала. — Она не подняла глаза от меню. — Что возьмёшь?
Это был обычный разговор. Абсолютно обычный. Я смотрел на неё и думал — всё нормально, мы просто ужинаем, я зря напрягся. Она выглядела хорошо. Спокойно. Как человек, у которого всё в порядке.
Официант подошёл принять заказ.
Он посмотрел на Вику — коротко, одну секунду. Потом на меня. И я увидел это снова. Тот же взгляд. Только теперь я уже понимал: в нём было что-то похожее на сочувствие. Не любопытство. Именно сочувствие. Так смотрят на человека, которому не повезло.
Я заказал стейк. Вика — лосось. Официант записал. Ушёл.
Мы говорили о чём-то. О том, что завтра суббота и можно не вставать рано. О том, что она хочет на дачу, а я говорю, что надо сначала поменять там кровлю. Обычный разговор двух людей после пятнадцати лет брака.
Только у меня в голове уже крутилось что-то.
Не мысль — ещё не мысль. Просто ощущение. Что-то не так. Что-то с этим официантом, с его взглядом, с тем, как он нёс нам хлеб — как человек, который знает что-то, чего знать не должен.
Я не сказал ничего. Поднял бокал с водой. Выпил.
* * *
Она поправляла волосы.
Вика достала телефон, открыла камеру — фронтальную — и смотрела в неё как в зеркало. Чуть наклонила голову. Поправила прядь за ухом. Потом ещё одну. Провела пальцем по виску.
Она не видела, что я смотрю на неё.
Я смотрел. И думал: зачем ты поправляешь волосы, Вика? Укладка свежая, ты только из салона. Что ты поправляешь?
Она убрала телефон. Улыбнулась мне.
— Ты чего такой молчаливый?
— Устал, — сказал я. — Пятница.
— А. — Она взяла бокал с вином. — Ну, за пятницу тогда.
Мы чокнулись. Она выпила. Я поднёс бокал к губам — и не смог. Поставил обратно.
— Вик. Ты где была?
— Я же сказала. В салоне.
— Долго.
— Ну, пришлось подождать мастера. — Она пожала плечами. Легко. Без паузы. — Там была очередь.
Я смотрел на неё. Она смотрела в меню — хотя уже сделала заказ. Листала. Как будто очень интересовалась десертами.
— Вик.
— Что?
— Посмотри на меня.
Она подняла глаза. Смотрела спокойно. Никакого напряжения. Именно это меня и остановило — она была слишком спокойна. Люди, которым нечего скрывать, иногда напрягаются просто от тона. Она — нет.
— Что случилось? — спросила она.
— Ничего.
Я отвёл взгляд. За соседним столиком смеялась компания, четыре человека, один что-то рассказывал. Обычный вечер пятницы в ресторане. Люди ужинают, смеются, всё хорошо.
Принесли горячее. Официант поставил тарелки. Я поймал его взгляд — случайно, он не хотел. Он отвёл глаза быстро. Слишком быстро.
Я положил нож и вилку на стол. Не на тарелку — рядом.
— Подожди, — сказал я. — Мне надо кое-что.
Встал. Официант стоял у стойки, что-то писал. Я подошёл. Он увидел меня и напрягся — плечи поднялись на сантиметр.
— Вы что-то хотите? — спросил он.
— Да, — сказал я. — Скажи мне.
Пауза.
— Я не понимаю о чём вы.
— Понимаешь.
Он молчал секунды три. Смотрел куда-то мимо меня — в сторону кухни, в сторону бара, куда угодно. Молодой совсем. Ему было неловко. Он не хотел в этом участвовать.
— Она выходила, — сказал он наконец. Тихо. — Через служебный выход. Минут на двадцать. Я случайно видел. Там камеры, я должен был закрыть дверь. Я не специально.
— С кем?
Он не ответил. Но я понял по тому, как он чуть скосил взгляд, что не скажет больше ничего. И не надо. Я уже понял.
Я стоял у стойки и думал странное. Думал, что надо вернуться к столику и доесть стейк — я ел только хлеб, проголодался. Думал, что мы не заплатили ещё. Думал, что у Вики останется лосось, она его не любит разогревать.
Потом подумал: пятнадцать лет.
Сын Мишка спит сейчас у бабушки — мы специально отвезли, чтобы побыть вдвоём. Она попросила. Сказала: хочу провести вечер только с тобой.
Я вернулся к столику.
Вика ела. Подняла на меня глаза.
— Всё нормально?
— Да, — сказал я. Сел. Взял вилку.
Она снова опустила взгляд в тарелку.
Я смотрел на неё. На то, как она ест. Как держит вилку — всегда немного неправильно, я столько раз замечал. Как поднимает бокал двумя руками, хотя не надо. Как жуёт чуть нараспев и думает, что этого не видно.
Пятнадцать лет я знал её наизусть.
Может, я сам что-то пропустил. Может, давно надо было спросить, а я не спрашивал. Пропадал на работе — говорила, что понимает. Отменял планы — говорила, что ничего. Я верил. Думал — мы нормальные, у нас не так, как у других.
Оказалось — как у других.
Я положил вилку.
* * *
Я попросил счёт.
Вика подняла голову.
— Мы же ещё не доели.
— Я доел.
Она смотрела на меня. Что-то в ней поменялось — не испуг, нет. Осторожность. Как человек, который чувствует — что-то не то, но пока не понимает что.
— Алёш. Что случилось?
Официант принёс счёт быстро. Я не смотрел на сумму — положил карту сверху.
— Алёш.
Я посмотрел на неё. Она сидела напротив. Синее платье. Свежая укладка. Знакомое лицо, которое я знал лучше своего.
На улице за окном проехала машина — фары мазнули по стеклу. Из кухни доносился запах жареного мяса и чего-то сладкого, корицы, что ли. Фоновый гул голосов. Кто-то смеялся у бара.
Где-то тихо играла музыка. Что-то без слов, просто фортепиано.
Я смотрел на её руки. Она держала бокал двумя руками — как всегда. Лак на ногтях был чуть скошен на указательном пальце левой руки. Я вдруг вспомнил, как мы делали ремонт в первой квартире — она помогала красить стены и потом долго не могла отмыть краску с рук. Смеялась. Говорила: буду ходить в перчатках как аристократка.
Официант забрал карту.
— Ты скажешь мне что происходит? — спросила Вика.
Голос ровный. Я не слышал в нём страха. Может, потому что она не боялась. Может, потому что она была лучше меня в этом — держать лицо.
— Официант видел.
Тишина.
Не долгая. Секунды три. Но я запомню эти три секунды.
— Что он видел.
— Не вопрос, — заметил я. — Ты не спрашиваешь.
Она поставила бокал. Аккуратно. По центру подставки.
— Алёша.
— Не надо.
Принесли карту. Я расписался. Встал. Надел пальто.
Вика не двигалась.
— Ты сейчас уйдёшь?
— Да.
— При всех?
Я оглянулся. Зал был занят наполовину. Несколько человек смотрели в нашу сторону — не специально, просто люди замечают когда кто-то встаёт. Я подумал: и что? Что — при всех? Она думает о том, что подумают люди в ресторане — прямо сейчас?
Я застегнул пуговицу.
Это было просто — дверь. Одна дверь.
Но я знал: потом будут другие.
* * *
Я сидел в машине на парковке.
Не ехал. Просто сидел. Руки на руле. Мотор не заводил.
Через стекло был виден вход в ресторан — стеклянная дверь, тёплый свет изнутри. Минут через десять вышла Вика. Стояла на крыльце, искала меня взглядом. Потом достала телефон. Мой телефон завибрировал — я не взял.
Она постояла. Вызвала такси. Уехала.
Я завёл машину. Поехал домой. Ехал по Садовому, без пробок — поздно уже. Радио не включал. Просто дорога и фонари.
Дома было тихо. Мишка у бабушки, как договорились. Я разулся в прихожей, прошёл на кухню, поставил чайник. Сел на табурет. Ждал пока закипит.
Думал о том, что завтра надо будет ехать за Мишкой. Ему восемь. Он спросит: а где мама? Надо будет что-то сказать. Я не знал что. Не сейчас.
Чайник закипел. Я не встал.
Следующие недели я помню плохо. Вика вернулась той же ночью — я уже спал, или делал вид что сплю. Мы говорили. Несколько раз. Долгие разговоры на кухне, вполголоса, чтобы Мишка не слышал. Она объясняла. Я слушал. Потом объяснял я. Она слушала.
Ничего не изменилось.
Через два месяца я сидел у нотариуса. Подписывал бумаги на раздел имущества. Квартира — пополам, по суду. Машина — моя, куплена до брака. Мишка — с Викой, с правом моих встреч по графику. По графику. Слово, которое я никогда не применял к сыну.
Нотариус спросила, всё ли я понимаю. Я сказал да.
Вышел на улицу. Было начало июля. Жарко. Народ шёл мимо, кто-то с мороженым, кто-то с собакой. Я стоял у ступеней и не мог вспомнить, где припарковал машину.
Потом вспомнил. Пошёл.
Я не плакал. Не кричал на неё в ту ночь в ресторане. Не устраивал сцен при Мишке. Не звонил тому — я даже не знаю, кто он, имени не спрашивал. Может, это было правильно. Может, нет.
Мишка приезжает ко мне по средам и через выходные. Я снял квартиру на Нагорной — двушку, чтобы у него была своя комната. Там пока пусто, только матрас и стол. Он говорит: пап, у тебя как в офисе. Я говорю: будем обставлять вместе, выбирай что хочешь.
Он выбрал постер с машинами. Синими. Вике бы понравилось — её любимый цвет.
Я повесил постер.
И теперь я один. Совсем.
Он ушёл молча, не сказав ей ни слова. Правильно ли это — или стоило сказать всё вслух, при ней, при людях?
