В субботу я ещё ждал.
Говорил себе: поехала к маме. Бывает. Задержалась.
Сашка спросил вечером — где мама. Я сказал: у бабушки,
скоро вернётся. Он кивнул и ушёл к себе.
Двенадцать лет — уже всё понимает. Или делает вид, что нет.
В воскресенье утром пришло сообщение.
«Нам надо поговорить. Сегодня не приду.»
Я прочитал. Положил телефон на кухонный стол.
Налил себе чай. Сел. За окном шёл мелкий апрельский дождь.
Четырнадцать лет. Вот и всё.
Она написала в 9:47. Я отвечать не стал.
Не потому что хотел наказать. Просто не знал что писать.
И потом — я уже знал. Не с воскресенья.
С ноября.
Тогда я нашёл переписку случайно — искал в её телефоне
номер автосервиса, она попросила сама. Не стал читать дальше
первых двух строк. Положил телефон обратно.
Она спросила: нашёл? Я сказал: да, записал.
Пять месяцев я знал. И молчал.
Может, надеялся — само рассосётся.
Может, просто боялся вслух.
Не знаю.
В воскресенье, пока Сашка сидел у себя в комнате
с наушниками, я достал коробки с антресолей.
Старые, от холодильника.
И начал.
Я не злился. Это было странно — даже для меня.
Думал: сейчас начнётся. Руки задрожат, или голова.
Или буду сидеть на полу и не смогу встать.
Ничего такого не было.
Просто взял её свитера с полки в шкафу — стопкой,
аккуратно, как она сама складывала — и положил в коробку.
Потом косметику с туалетного столика.
Флаконы, баночки, какие-то щёточки.
Не смотрел на названия.
Из ванной — её полотенце, бежевое, отдельно от наших.
Она всегда держала отдельно.
Я раньше думал — просто аккуратность.
В ванной пахло её шампунем. Яблоко. Или груша. Не помню уже.
В спальне был её ящик — нижний, левый.
Открыл. Там лежали документы, какие-то письма в конвертах,
старые фотографии.
Я не стал смотреть. Переложил всё в отдельный пакет,
закрыл скотчем.
Сашка вышел из комнаты около трёх.
— Пап, ты чего делаешь?
Я обернулся. Он стоял в дверях спальни, смотрел на коробки.
— Разбираю вещи, — сказал я. — Мамины.
Он помолчал секунду.
— Она не вернётся?
Я не стал врать. Сказал:
— Не знаю, Саш. Наверное, нет.
Он кивнул. Ушёл обратно. Тихо.
Вот так. Двенадцать лет — и кивнул.
Мне стало трудно дышать. Я вышел на балкон.
Постоял. Апрель, холодно. Сосед снизу курил.
Я стоял без куртки — и не шёл за ней.
К вечеру воскресенья коробок было четыре.
Пятую я начал и бросил — там были какие-то книги вперемешку,
мои и её. Я сел на пол посреди спальни и стал разбирать.
Её — в коробку. Мои — обратно на полку.
Позвонил Лёха. Друг, со студенчества.
— Как дела?
— Нормально, — сказал я.
— Витька дома?
— Нет.
Пауза.
— Надолго?
— Не знаю.
Лёха помолчал. Потом сказал:
— Ты если что — звони. Я свободен.
Я сказал «ладно» и положил трубку.
Сел обратно на пол. Взял её книгу — какой-то роман,
закладка на середине. Подержал. Положил в коробку.
Я думал: она читала это. Может, у него. Может, когда
я был в командировке в феврале. Может, ещё раньше.
Не знаю, как это работает — когда человек рядом,
а уже давно не рядом. Я, наверное, тоже был не рядом.
Пропадал на работе, приходил поздно, в выходные —
ремонт, гараж, Сашкины секции.
Не замечал. Или не хотел замечать.
Это не значит, что она была права.
Просто — сложнее, чем казалось сначала.
Дождь за окном не прекращался. Где-то капало с карниза. Тихо.
В десять вечера я заклеил последнюю коробку.
Всего пять штук и два пакета. Поставил у двери, в прихожей.
Аккуратно, в ряд.
Посмотрел на это хозяйство.
Четырнадцать лет.
Пять коробок.
Написал ей одно сообщение.
Виктория. Твои вещи у двери. Можешь забрать в любое время.
Ключи оставь в почтовом ящике.
Отправил. Телефон положил на зарядку.
Она прочитала через минуту. Не ответила.
Я зашёл к Сашке. Он не спал — лежал в темноте, смотрел в потолок.
— Спишь?
— Нет.
Я сел на край кровати.
— Саш. Мама и я — мы с тобой поговорим нормально. Чуть позже. Хорошо?
Он долго молчал.
— Пап. Я ещё в ноябре понял, — сказал он наконец. — Ты думал, я не слышу.
Ноябрь. Значит, он тоже знал.
Я ничего не ответил. Просто сидел рядом.
Минут двадцать, наверное. Он в конце концов заснул.
Я вышел тихо.
Сел на кухне. Налил холодного чаю из кружки, что стояла с утра.
Выпил.
За четырнадцать лет я так и не научился говорить
о том, что болит. Молчал — и думал, что так правильнее.
Что не надо тревожить. Что само. Что пройдёт.
Не прошло.
В понедельник она приехала в половине двенадцатого.
Я был дома — взял отгул. Сашка в школе.
Услышал домофон. Нажал кнопку, не спрашивая — знал, что она.
Сам в прихожую не вышел.
Сидел на кухне. Слышал, как она открыла дверь своим ключом.
Пауза — наверное, увидела коробки.
За окном во дворе кто-то гонял мяч. Детские голоса. Обычное утро.
Потом она вошла. Встала в дверях кухни.
На ней было серое пальто, которое я не видел раньше.
Новое. Или просто никогда не замечал.
Я смотрел в кружку.
— Илья.
Я поднял голову.
— Ты мог хотя бы поговорить со мной, — сказала она. Тихо, без крика.
— Мог, — согласился я.
— Тогда почему… — она не договорила.
— *Вика. Ты уехала в пятницу к любовнику. Не вернулась в субботу.
В воскресенье написала что не придёшь. Что тут обсуждать?*
Холодильник гудел. Капала вода в раковине — прокладку надо было поменять ещё месяц назад, всё не доходили руки.
Она молчала.
— Я не знала, что ты так, — сказала наконец.
— Как — так?
— Что без разговора.
Я посмотрел на неё. На серое пальто. На руки — она держала
ключи, те самые, от нашей квартиры.
— Вика. Разговор был бы о чём?
Она не ответила.
Встала. Пошла в прихожую.
Я слышал, как она берёт коробки по одной.
Потом — звук лифта.
Потом тишина.
Ключей на кухонном столе не было.
Я подождал немного. Вышел в прихожую.
Ключи лежали на полке у зеркала.
Не в ящике — на полке.
Я взял их. Подержал.
Потом достал телефон. Позвонил в слесарную службу.
Договорился на вечер — поменять замок.
Это было всё.
Вечером Сашка вернулся из школы, снял куртку, заглянул в прихожую.
Коробок не было.
— Мама забрала вещи?
— Да.
— Она позвонит?
Я подумал секунду.
— Наверное. Она твоя мама, Саш. Это не изменится.
Он кивнул. Пошёл мыть руки.
Слесарь пришёл в семь. Поменял замок за двадцать минут.
Я дал ему новый ключ, расплатился.
Закрыл дверь.
Новый замок щёлкнул иначе. Чуть тише.
Сашка уже сидел за ужином. Я разогрел котлеты,
нарезал хлеб. Сели вдвоём.
Ели молча. Не тягостно — просто тихо.
Иногда тишина — это не пустота. Это просто тишина.
Потом он ушёл делать уроки. Я помыл посуду.
Выключил свет на кухне.
Постоял в тёмной прихожей. Посмотрел на вешалку —
там осталась одна её кофта. Старая, растянутая,
которую она надевала дома.
Не вошла в коробки — или специально оставила.
Не знаю.
Я снял её с крючка. Сложил. Положил на полку.
Правильно ли я сделал? Не знаю.
Может, надо было кричать. Может — говорить.
Может, ещё в ноябре.
Но я не умею кричать. Никогда не умел.
Умею только — аккуратно сложить. Закрыть дверь.
Позаботиться о том, чтобы было чисто.
Я закрыл дверь. Тихо. Без скандала.
Он поступил правильно — или всё-таки надо было сначала поговорить? А вы бы промолчали пять месяцев — или сказали бы раньше?
