Гости разошлись около десяти.
Я убирал со стола один. Выносил тарелки, заворачивал в плёнку нетронутый торт — три яруса, малина сверху, она любила малину. Заказывал за неделю, специально, у кондитера с Арбата. Стоил как половина моей зарплаты.
Телефон молчал с четырёх дня.
Сначала я думал — задержалась. Потом — что-то случилось. Потом стал звонить в больницы. Потом просто сидел у окна и смотрел во двор. Её машины не было. Я знал, где она паркуется — у второго подъезда, под липой.
Место было пустым.
Живые цветы я купил утром — пятьдесят роз, бордовых, она говорила что белые похожи на похороны. Они простояли три дня в ведре с водой, потом начали осыпаться. Я не выбрасывал. Не знаю почему.
Гости были наши общие — её подруга Лена с мужем, мой коллега Саша, сосед Дима. Пришли в семь, как договаривались. Сидели час. Потом Лена стала писать Ане в мессенджер. Потом они переглянулись — я видел, но сделал вид что не вижу.
— Она, наверное, задержалась, — сказал я. — Пробки.
Это была пятница. Пробки в Москве в пятницу — это нормально.
Но в десять Лена взяла мужа за руку и сказала, что им пора. Обняла меня у двери. Крепко, как обнимают когда жалеют, а не когда прощаются. Я не понял тогда.
Или понял — но не хотел понимать.
Ане в тот день исполнилось сорок лет. Я готовил этот праздник два месяца.
Она вернулась в час ночи.
Я сидел на кухне. Чай давно остыл. Торт стоял на столе — я его так и не убрал, просто смотрел на него. Три яруса. Малина.
— Где ты была? — спросил я.
— Устала. Нужно было побыть одной, — ответила она. Не смотрела на меня. Повесила куртку, разулась, прошла в ванную.
Я слышал, как шумит вода.
Через пятнадцать минут она вышла в халате и сказала, что ложится спать. Голос был ровным. Не виноватым, не злым — просто ровным. Как у человека, который уже всё решил и ни перед кем не оправдывается.
Я не спросил больше ничего.
Наверное, надо было спросить. Наверное, надо было сесть рядом и сказать: Аня, что происходит? Мы прожили четырнадцать лет, у нас дочь, у нас ипотека, у нас жизнь — скажи мне, что происходит.
Но я не спросил.
Я сидел на кухне ещё час. Потом лёг. Она спала спиной ко мне. Я лежал и смотрел в потолок и думал: завтра поговорим. Завтра она объяснит, и всё встанет на свои места.
Завтра она уехала на работу в восемь утра. Я готовил завтрак Кате. Она ничего не сказала.
Так прошли три недели.
Я узнал случайно.
Была среда. Обычная среда, конец ноября — темно с четырёх, на улице мокрый снег. Я зашёл в кафе рядом с работой, взять кофе. Кафе называлось «Брусника» — мы с Аней туда иногда ходили, когда Катя была маленькой и можно было выбраться вдвоём.
У стойки стоял Коля Птицын — знакомый, общий, с его стороны больше, чем с моей. Мы здоровались на днях рождениях, не чаще. Он разговаривал по телефону, стоя ко мне спиной.
Я встал в очередь. Достал телефон. Половины разговора не слышал.
— …да, прямо там, у «Пушкинской». Красивая пара была, я решил не мешать. Ну, Аня же, ты понимаешь. Никите не говори, смысл расстраивать человека.
Я стоял и смотрел в спину Коле Птицыну.
Рядом гудела кофемашина. Кто-то положил монету в блюдце. На улице проехала машина — брызги в окно. Обычная среда.
— Вам что? — спросила девушка за стойкой.
— Американо, — сказал я. — Большой.
Коля обернулся, увидел меня — и побледнел. Я это заметил. Он убрал телефон и сказал: «Привет, Никит». Я ответил: «Привет». Взял стакан. Вышел.
В тот день было пятнадцатое ноября. Ровно через месяц после её дня рождения.
Я дошёл до скамейки у фонтана — фонтан не работал, засыпан листьями. Сел. Поставил кофе рядом. Не пил.
Четырнадцать лет я думал, что знаю этого человека. Знаю как она смеётся — прикрывает рот рукой. Знаю что не любит острое и боится лифтов. Знаю что плачет от усталости, а не от горя — тихо, в ванной, думает что я не слышу.
Я слышал. Просто не спрашивал.
Вот в чём была правда — неудобная, моя. Она давно давала мне что-то понять. Может, не словами. Но давала. А я видел и не хотел видеть. Мне было удобнее думать, что всё нормально. Что просто усталость. Что пройдёт.
Не прошло.
Я достал телефон. Хотел позвонить — и не знал кому. Аня? Спросить что — «подтверди»? Маме? Она скажет «я предупреждала». Другу Саше? Он будет молчать в трубку и не знать что говорить.
Я убрал телефон.
Допил кофе холодным. Встал. Пошёл на работу.
Вечером, когда Катя легла, я сел напротив Ани на кухне. Она листала что-то в телефоне. Не подняла глаза.
— Аня, — сказал я.
Она подняла.
— Коля Птицын видел тебя в твой день рождения, — сказал я. — У «Пушкинской».
Она не ответила сразу. Положила телефон экраном вниз. Долго смотрела на стол.
— Да, — сказала она наконец.
— Давно?
— Никит… — начала она.
— Давно? — повторил я.
Пауза. Холодильник гудел. Катина комната была за стеной.
— Полгода, — сказала она тихо.
Я кивнул. Встал. Вышел на балкон. Постоял. Зашёл обратно.
— Ладно, — сказал я.
Она смотрела на меня. Ждала чего-то — скандала, слёз, вопросов. Я не знал сам чего она ждала. Может, разрешения. Может, просто реакции — любой.
Я выключил свет на кухне и пошёл спать.
Я не уходил ещё две недели.
Не потому что надеялся. Просто не мог найти квартиру быстро. Снимал объявления, звонил, смотрел. Катя спрашивала почему папа не спит в спальне — я сказал: спина болит, на диване лучше. Она кивнула. Дети верят во что хотят верить. Я в своё время тоже умел.
Квартиру нашёл на Варшавке. Однушка, четвёртый этаж, вид на магазин «Пятёрочка». Хозяйка спросила: один будете жить? Я сказал — один. Она почему-то вздохнула.
Переезжал в субботу.
Катя была у подруги. Аня ушла с утра — сама, не я просил. Я грузил вещи в машину три часа. Одежда, книги, инструменты с балкона. Чайник. Будильник.
Торт я так и не выбросил — выбросила она. Я нашёл коробку в мусорном ведре за три дня до переезда. Малина засохла.
Последним я забрал фотографию с холодильника — Катя, лет пяти, в резиновых сапогах, стоит в луже. Смеётся. Я снял магнит. Постоял с фотографией в руках.
За окном шумел двор. Кто-то катил тележку из магазина. Пахло снегом — декабрь, первый настоящий снег.
Я думал: четырнадцать лет. Катина комната с розовыми шторами, которые мы с Аней выбирали час в «Икее» и всё равно поругались из-за оттенка. Дача, которую так и не достроили. Ипотека, которую платили вместе и считали по калькулятору в телефоне — сколько ещё, сколько ещё.
И торт с малиной, который никто не съел.
— Никит, — сказала Аня.
Я не слышал как она вошла. Стояла в дверях — в пальто, не разделась. Смотрела на меня.
— Я не хотела так, — сказала она.
— Знаю, — ответил я.
— Я просто не умела…
— Знаю, — повторил я.
Молчание. За окном кто-то хлопнул дверью машины.
Я положил фотографию в сумку. Застегнул молнию.
— Катя?
— Я буду видеться с Катей, — сказал я. — Договоримся.
Она кивнула. Отошла от двери. Я вышел.
Новая квартира пахла чужим. Первые дни — краской и ещё чем-то, не мог определить. Потом привык.
Я поставил Катину фотографию на подоконник. Купил чайник — другой, маленький. Нашёл в шкафу чью-то забытую кружку с надписью «Доброе утро» — хозяйка оставила случайно. Пил из неё.
Катя приходила по выходным. Мы ходили в кино, иногда просто сидели дома, смотрели сериалы. Она не спрашивала про маму. Я не спрашивал что там у мамы.
Однажды она сказала:
— Пап, тебе нормально здесь?
Я подумал.
— Нормально, — ответил я.
Это было правдой. Не всей правдой, но правдой.
По ночам иногда думал: надо было спросить раньше. Не в ту ночь, когда она вернулась с пустыми глазами — а раньше. Когда ещё можно было что-то изменить. Или нельзя было — я до сих пор не знаю.
Может, она уже давно ушла. Просто тело было рядом ещё какое-то время.
Я не злился. Точнее — злился, первый месяц. Потом злость ушла, и осталось что-то другое. Не пустота — скорее тишина. Непривычная. Но не невыносимая.
Аню я видел один раз — привозил Катю. Она стояла у подъезда, махнула рукой. Я кивнул. Уехал.
Впервые за много лет я не знал что будет дальше. Раньше это пугало бы. Теперь — не так сильно.
Может, это и есть что-то вроде свободы. Не знаю пока.
Он поступил правильно — или надо было спросить раньше? А вы бы промолчали или выясняли всё до конца?
