Старик курил на лестнице. Лена стояла в дверях квартиры и ругалась. Голос её был низким, почти шипящим — чтобы не разбудить нашего двенадцатилетнего сына.
Отец молчал. Он медленно тушил дешевую сигарету о край консервной банки, привязанной к перилам. Дышал через раз. Свист в его легких был слышен даже мне, стоявшему в прихожей.
— Сколько можно просить? — чеканила жена. — У нас дома воняет как в тамбуре электрички. Егор друзей стесняется звать.
Отец не смотрел на неё. Он аккуратно стряхнул пепел с рукава старой вязаной кофты, тяжело поднялся, опираясь на холодную стену подъезда, и шагнул через порог. Прошел мимо меня в свою комнату. Щелкнул замок.
Два года наша просторная трешка напоминала госпиталь. Два года назад у отца случился первый приступ, он больше не мог жить один в своей деревне под Тверью. Я перевез его к нам. Тогда мне казалось, что это временно. Что мы подлечим его, наймем помощницу, как-то всё устроится.
Я жестоко ошибался. Болезнь не отступала, а только въедалась в стены нашей квартиры.
Я смотрел на Лену. Она нервно дергала завязки халата. Под глазами залегли темные круги. Я любил её. Я видел, как она устала. И в глубине души, там, где было стыдно признаться даже самому себе, я злился на отца. Злился за то, что он долго живет. За то, что его кашель будит нас по ночам. За то, что я оказался между двух огней и не знал, как выбраться.
— Миша, сделай что-нибудь, — сказала она, закрывая входную дверь. — Я так больше не могу.
Утром на кухне пахло хлоркой и растворимым кофе.
Лена стояла на коленях в коридоре и остервенело терла линолеум губкой. Четыре раза в день она мыла пол. Ей казалось, что запах табака и старости проникает в наши вещи, в еду, в волосы. Возможно, так оно и было.
Я сидел за столом и бездумно водил ложкой по дну кружки. За окном гудели машины, дворники скребли асфальт. Обычное утро четверга.
— Он опять таблетки в раковину выплюнул, — бросила Лена, не оборачиваясь. — Я видела белые крошки на стоке.
— Ему от них тошнит, — глухо ответил я.
— А мне от этой жизни тошнит, Миш.
Она поднялась. Бросила мокрую тряпку в пластиковое ведро. Вода плеснула на обои. Лена даже не дернулась, чтобы вытереть. Подошла к раковине, открыла кран, долго мыла руки. Её пальцы были красными, кожа шелушилась от постоянной химии.
Я понимал её логику. Она выходила замуж за меня, а не за бесплатную должность сиделки при чужом упрямом старике. Она работала бухгалтером, тянула на себе быт, уроки Егора. Она имела право на чистый дом. На тишину.
— Вчера звонила Светлана из агентства, — голос Лены стал обманчиво спокойным. — В пансионате «Сосновый бор» освободилось место. Первый этаж. Медицинский уход круглосуточно.
Я сжал ложку так, что металл врезался в пальцы.
— Мы это уже обсуждали. Он туда не поедет. Это билет в один конец.
— А мы сейчас куда едем? — она резко повернулась. В глазах стояли слезы. — В светлое будущее? Мы с тобой никуда не ходили уже полгода. Егор сидит в наушниках, чтобы не слышать его кашель. Ты сам домой возвращаешься в девять вечера, лишь бы не видеть всё это. Думаешь, я не замечаю, как ты в машине под окнами сидишь?
Я промолчал. Ответить было нечего.
Вечером того же дня всё взорвалось.
Я вернулся с работы пораньше. В квартире было подозрительно тихо. Егор был на тренировке. Отец сидел у себя. Лена ждала меня в спальне. На кровати лежал мой планшет с открытым банковским приложением. Я забыл его заблокировать утром.
— Шестьсот тысяч, — сказала она. Голос был ровным, как у диктора новостей. Это было хуже крика.
Я закрыл за собой дверь.
— Лена, это на экспериментальные уколы. Врач сказал, есть шанс замедлить процесс.
Она смотрела на меня не мигая.
— Шестьсот тысяч из семейной копилки утекли на платные клиники за три месяца. Мы копили эти деньги Егору на репетиторов перед поступлением в лицей. Мы хотели ремонт в ванной сделать. Трубы текут, Миша.
— Это мой отец. Я не могу смотреть, как он задыхается, и ничего не делать.
— Он задыхается, потому что курит «Приму» по пачке в день! — голос Лены сорвался. Она шагнула ко мне. — Он сам себя убивает, Миша. Ему плевать на уколы. Ему плевать на нас. А ты покупаешь себе чистую совесть за счет нашей семьи.
Слова ударили под дых. Потому что в них была правда. Я действительно откупался. Мне было проще перевести деньги на счет клиники, чем зайти к отцу в комнату и поговорить с ним по душам. Проще купить дорогие ампулы, чем признать, что он уходит.
— Я верну эти деньги, — процедил я, глядя в окно.
— Не вернешь. Их больше нет.
Лена села на край кровати. Плечи её опустились. Вся злость вдруг куда-то испарилась, оставив только глухую усталость.
— Я больше не тяну, Миша, — прошептала она. — Я не хочу возвращаться в этот дом. Я ненавижу себя за то, что желаю ему… ты сам знаешь чего. Я схожу с ума.
Она подняла на меня глаза. В них была пустота.
— Либо ты оформляешь его в интернат на следующей неделе. Либо мы с Егором уезжаем к моей маме. А ты остаешься здесь. С ним. И со своей совестью.
В соседней комнате глухо и страшно закашлялся отец. Звук был такой, словно рвали мокрую бумагу.
Я вышел из спальни. Ничего ей не ответив.
Была глубокая ночь. Три часа.
Я не спал. Лена рядом дышала ровно — она приняла снотворное. Я встал, надел спортивные штаны и тихо вышел в коридор.
Из-под двери отца пробивалась тонкая полоска света. Я толкнул её. Дверь была не заперта.
Отца в комнате не было.
Я вышел на лестничную клетку.
Он сидел на корточках возле мусоропровода. В одной руке зажата незажженная сигарета. Другой он держался за грудь.
Свет в подъезде мигал. Гудел старый лифт где-то на верхних этажах. Тянуло сыростью и кошачьей мочой.
Я смотрел на его ноги. На левой ноге был стоптанный тапок. На правой — шерстяной носок с дыркой на большом пальце. Я покупал ему эти носки пять лет назад.
Воздух казался тяжелым. В горле встал ком. Я стоял и смотрел на желтые от никотина пальцы, на глубокие морщины, на острые лопатки, выпирающие из-под кофты.
Отец поднял голову. Увидел меня.
— Не спишь, — хрипло констатировал он.
— Что ты тут делаешь, пап?
— Да вот. Думал покурить. Передумал.
Он попытался встать. Ноги не слушались. Я шагнул вперед, подхватил его под мышки. Он оказался легким. Страшно легким. Как подросток. От него пахло старым телом, дешевым табаком и какими-то больничными мазями.
Мы зашли обратно в квартиру. Я довел его до кровати. Он сел на край, глядя на свои руки.
— Я слышал, Миш, — сказал он тихо. — Всё слышал.
Я замер.
— Ленка права, — он пожевал губами. — Не дело это. Семью рушить из-за рухляди. Оформляй меня в этот твой бор. Сосновый. Или какой он там.
Он посмотрел на меня. Взгляд был абсолютно ясным. Без обиды. Без упрека. Просто констатация факта.
Я должен был сказать: «Хорошо, пап. Так будет лучше для всех. Там врачи».
Я должен был выдохнуть с облегчением.
Но я смотрел на дырку в его шерстяном носке. И понимал, что если я сейчас соглашусь — я перестану быть человеком. По крайней мере, для самого себя.
— Спи, — бросил я.
Я вышел на кухню. Включил свет над плитой. Достал телефон. Зашел в приложение банка. На нашем накопительном счете оставалось чуть больше четырехсот тысяч.
Я перевел двести тысяч на свою личную карту.
Затем открыл приложение с объявлениями. Вбил фильтры: «Однокомнатная», «Окраина», «Заселение сегодня».
Нашел вариант в старой панельке на другом конце города. Дешево. Хозяйка сдавала без залога, лишь бы сдали. Написал ей сообщение.
Готов снять не глядя. Утром переведу оплату за два месяца.
Жить буду я и пожилой отец.
Ответ пришел через пять минут. Согласна.
Я достал из кладовки два больших спортивных укрывистых баула.
Один отнес в комнату отца. Второй — в спальню. Лена спала, отвернувшись к стене. Я собирал свои вещи в темноте. Тихо. Джинсы, футболки, свитера, бритву. Ноутбук.
Я не стал будить её. Я просто написал записку и положил на кухонный стол, прижав солонкой.
Деньги поделил поровну. Мы уехали. Не звони пока.
Прошел месяц.
Мы живем в хрущевке на первом этаже. Окна выходят на густой кустарник и теплотрассу. Здесь всегда полумрак, обои в цветочек давно выцвели. Зато здесь никто не моет пол с хлоркой четыре раза в день.
На плите булькает вода. Я кидаю в кастрюлю дешевые магазинные пельмени.
Балкон открыт настежь. Отец стоит там. Он курит. Дым медленно тянется в комнату, но мне плевать. Он курит свою «Приму», смотрит на облезлую кошку во дворе и ни от кого не прячется. Приступы не ушли, но он перестал сжиматься каждый раз, когда выходит из комнаты.
Я езжу к Егору по выходным. Мы гуляем в парке, едим пиццу. Сын сначала дулся, а потом привык. Дети ко всему привыкают.
С Леной мы общаемся только по делу. «Как Егор?», «Перевел деньги на карту». Она не просила меня вернуться. Я не просил прощения. Заявление на развод никто из нас пока не подал, но оба понимают — это конец. Назад дороги нет. Разбитую чашку не склеить, даже если очень стараться.
Я помешал пельмени шумовкой.
Правильно ли я поступил? Я забрал деньги у жены и сына. Я разрушил свой брак. Я променял комфортную жизнь на пропахшую табаком однушку ради человека, которого через год или два уже не будет.
Я не знаю, кто здесь прав. Лена имела право на свою жизнь. Я имел право не предавать отца. Просто иногда жизнь загоняет тебя в угол, где нет хороших решений. Есть только те, с которыми ты сможешь спать по ночам.
Я выключил плиту.
— Пап, иди есть, — крикнул я в сторону балкона.
— Иду, Миша. Иду.
А на чьей стороне вы в этой истории? Имел ли муж право втихую снять общие деньги и уйти, или жена была права, требуя отселить отца ради семьи и ребенка?
Поделитесь мнением в комментариях. Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые жизненные истории.
