Манная каша остыла. На поверхности образовалась та самая плотная, блестящая плёнка, которую я сама ненавидела с детского сада.
Я сидела на табуретке возле кровати. Спина затекла. В правой руке — пластиковая ложечка, в левой — пиала. В комнате пахло камфорой, застоявшимся воздухом и старым человеком.
— Пап, ну пожалуйста, — тихо попросила я. — Хотя бы половину ложки. Тебе нужны силы.
Отец лежал на спине, уставившись в потолок. Его худые руки поверх одеяла напоминали высохшие ветки. Он медленно повернул голову к стене. Губы сжались в упрямую, побелевшую нитку.
Три недели я кормила его с ложечки. Три недели он выплевывал бульон, отворачивался от пюре, стискивал зубы так, что я боялась сломать ему челюсть. Врач из поликлиники приходил, слушал, разводил руками. Физиологически отец мог глотать. После микроинсульта прошло полгода, рефлексы восстановились. Он просто не хотел.
Я поставила пиалу на тумбочку. Руки мелко дрожали от усталости. Восемьдесят тысяч я потеряла на отменённых заказах за этот месяц. Я брала работу на дом, чертила проекты по ночам, но стоило мне сесть за монитор, как из спальни раздавался глухой стук палки в стену. Ему нужно было попить. Поправить подушку. Поговорить. Просто чтобы я была рядом.
Я думала, он угасает. Но тогда я ещё не знала, с кем на самом деле веду войну.
───⊰✫⊱───
На кухне хлопнула дверца шкафчика. Я вышла из спальни, прикрыв за собой дверь.
Паша стоял у раковины. Он собирал свой рабочий рюкзак. Рядом на стуле лежал спортивный костюм и бритвенный набор. Четырнадцать дней Паша спал на продавленном диване в гостиной, уступив нашу спальню отцу. Четырнадцать дней мы говорили только шёпотом, потому что «старику нужен покой».
— Ты уезжаешь? — спросила я. Голос прозвучал хрипло, словно я не разговаривала неделю.
— В командировку, — ответил муж, не оборачиваясь. — На объект в Тверь. Дня на три. Может, на пять.
Я посмотрела на его напряжённые плечи. Паша не ездил в командировки уже два года. Его повысили до главного инженера, он сидел в офисе.
— Паш.
Он обернулся. Под глазами залегли такие же тёмные круги, как у меня. Мы оба выглядели так, будто постарели лет на десять за эти полгода.
— Ань, я не могу больше, — Паша говорил тихо, почти без интонаций. Это было хуже крика. — Я прихожу домой, и меня здесь нет. Тебя здесь нет. Здесь есть только хоспис. И самое страшное — он не умирает, Аня. Он питается тобой.
— Как ты можешь такое говорить? — я шагнула к нему, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлая, вязкая обида. — Это мой отец. Он болен.
— Болен, — кивнул Паша. Он застегнул рюкзак. Звук молнии показался оглушительным в тишине квартиры. — Только почему-то у него всегда поднимается давление ровно в тот момент, когда мы с тобой пытаемся сесть ужинать вдвоём.
Я промолчала. Опустила глаза на кафель. Потому что Паша был прав. Я сама начала это замечать. Сначала просто казалось совпадением. Потом стало странно. Стоило мне обнять мужа, стоило нам включить фильм или просто начать тихо смеяться на кухне — из спальни доносился стон.
— Я поживу в гостинице, пока буду в Твери, — Паша закинул рюкзак на плечо. — А потом… посмотрим. Я люблю тебя, Ань. Но я не буду участвовать в этом самоубийстве.
Входная дверь щёлкнула. Замок повернулся. Я осталась стоять посреди коридора, прислушиваясь к гулу лифта на лестничной клетке. Девятиэтажка панельного дома поглотила моего мужа.
───⊰✫⊱───
— Он ушёл? — голос отца прозвучал из спальни. Не слабый. Вполне чёткий.
Я вздрогнула. Медленно подошла к двери, толкнула её. Отец лежал в той же позе, но теперь смотрел прямо на меня. В его выцветших серых глазах не было ни боли, ни старческой спутанности сознания. В них было какое-то тёмное, липкое удовлетворение.
— В командировку поехал, — я опустилась обратно на табуретку. Взгляд упал на пиалу с кашей.
— Скатертью дорога, — отец хмыкнул. — Никогда он мне не нравился. Слабак. Жена с родным отцом сидит, а он по углам прячется.
Я смотрела на его морщинистое лицо и чувствовала, как к горлу подступает ком. Может, я сама во всём виновата? Я ведь сама перевезла его к нам. Я сама сказала Паше, что это ненадолго, только пока отец не окрепнет. Я пожертвовала нашей жизнью ради долга. Но почему этот долг ощущался как петля на шее?
— Почитай мне, — вдруг приказал отец.
— Что? — я моргнула, выныривая из своих мыслей.
— Сказку. Как в детстве. Я хочу, чтобы ты мне почитала. У тебя голос красивый.
Я посмотрела на полку. Там, среди медицинских справочников и коробок с таблетками, лежала старая книга Андерсена в красной обложке. Я привезла её из его пустой квартиры вместе с альбомами.
— Пап, тебе нужно поесть. Давай сначала кашу.
— Почитай, — он снова сжал губы. — Тогда, может быть, поем.
Я взяла книгу. Обложка была шершавой на ощупь. Открыла на первой попавшейся закладке. «Снежная королева». Символично.
— «Кай и Герда сидели и смотрели на розы…» — начала я. Голос звучал тускло.
— С выражением, — перебил отец. — Ты же умеешь. Чего бубнишь, как пономарь.
Я стиснула зубы. Сделала глубокий вдох.
— «И вот однажды, когда Кай смотрел на картинки, в глаз ему попал осколок дьявольского зеркала…»
Я читала абзац за абзацем. И пока мой рот машинально произносил знакомые с детства слова, память подкидывала картинки. Вот мне шестнадцать, я собираюсь на дискотеку, а отец хватается за сердце у входной двери. «Иди, дочка, веселись, мать умерла, теперь и отца в гроб загонишь». И я оставалась. Снимала платье. Сидела рядом.
Вот мне двадцать два. Мой первый жених, Ромка. Отец смотрел на него так долго и презрительно, что Ромка перестал приходить.
А теперь мне сорок два. Я замужем за Пашей пятнадцать лет. И отец всё равно нашёл способ выжить его из моего дома. Не скандалами. А своей беспомощностью. Осколок дьявольского зеркала давно сидел в его собственном сердце.
— «…и она поцеловала его в лоб, и он забыл и Герду, и бабушку, и всех домашних», — я перевернула страницу. Пальцы казались ледяными.
Отец слушал внимательно. Он не спал. Он наслаждался. Ему не нужны были сказки. Ему нужен был мой голос, звучащий только для него. Моё время, потраченное только на него. Моя жизнь, сузившаяся до размеров этой комнаты.
«Паш, ты доехал?» — хотела написать я мужу, но телефон лежал на кухне.
Я читала сорок минут. Горло пересохло. Строчки сливались перед глазами. Мы приближались к концу. Я механически проговаривала слова о том, как Герда плакала, как её горячие слёзы растопили лёд.
Я дошла до последнего абзаца.
— «…и они сидели рядышком, оба уже взрослые, но дети сердцем и душою, а на дворе стояло тёплое, благодатное лето».
Я закрыла книгу. В комнате повисла тяжёлая тишина.
───⊰✫⊱───
За окном проехала машина скорой помощи. Сирена выла где-то на проспекте. Часы на стене тикали: тик-так, тик-так.
Я сидела, не шевелясь. Книга лежала на коленях. Спина болела невыносимо.
Отец медленно повернул голову ко мне. Он посмотрел на закрытую дверь спальни. Прислушался. Убедился, что в квартире абсолютно тихо. Что мы одни.
Он приподнялся на локтях. Без всякого труда.
Посмотрел на пиалу с абсолютно холодной, застывшей манной кашей. Взял пластиковую ложечку своей «слабой» рукой.
Зачерпнул этот плотный белый комок.
Поднёс ко рту.
Он открыл рот. Широко. Без всякого упрямо сжатого контура губ. И съел. Проглотил не жуя, как нормальный, здоровый человек с хорошим аппетитом.
Затем он зачерпнул вторую ложку. Съел и её.
Я смотрела на его руки. Левый рукав пижамы задрался. На запястье тикали его старые командирские часы. Он носил их всю жизнь.
— Вот так, — сказал отец спокойно, слизывая остатки каши с губ. — Видишь? Могу, когда захочу. А этот твой… пусть катится. Нам и вдвоём хорошо.
Во рту появился металлический привкус. То ли от нервов, то ли я прокусила щеку изнутри.
Он не умирал. Он дрессировал меня.
— Да, — сказала я очень тихо. — Вижу, пап.
Я встала. Табуретка скрипнула по ламинату. Подошла к окну, достала из кармана джинсов телефон, который всё-таки оказался со мной.
— Ты кому звонишь? — отец нахмурился, жуя третью ложку каши. Ложечка звякнула о край пиалы.
Я набрала номер, который сохранила в контактах ещё три недели назад, когда врач впервые заикнулся о профессиональном уходе. Я тогда плакала и кричала на врача, что никогда так не поступлю.
— Алло. Пансионат «Тихая сосна»? — мой голос больше не дрожал. Он был ровным и пустым. — Да, Анна Петровна. Мы с вами говорили. У вас освободилось место? Отлично. Пациент стабилен. Ест сам. Да. Сможете прислать перевозку сегодня? Я оплачу первый месяц прямо сейчас.
— Аня! — голос отца сорвался на хрип. Ложка выпала из его рук и испачкала одеяло. — Ты что делаешь?! Аня!
— Жду перевозку к шести вечера. Адрес сейчас скину в WhatsApp.
Я сбросила вызов.
───⊰✫⊱───
В шесть пятнадцать в квартиру вошли двое крепких мужчин в синей униформе. Они принесли складное кресло.
Отец кричал. Он обзывал меня дрянью, неблагодарной тварью, проклинал тот день, когда я родилась. Он цеплялся за спинку кровати так крепко, что санитарам пришлось вежливо, но твёрдо разжимать его пальцы. У него было очень много сил. Гораздо больше, чем он показывал мне последние полгода.
— Я тебе квартиру оставил! — орал он уже в коридоре, пока его усаживали в кресло. — Я тебя вырастил!
— Твоя квартира стоит пустая, пап, — сказала я, передавая администратору пакет с его вещами и лекарствами. — Я сдам её завтра же. Этих денег как раз хватит на оплату твоего пансионата. У тебя будет четырёхразовое питание и круглосуточный врач.
Дверь закрылась.
Я осталась одна. В квартире было так тихо, что звенело в ушах. Я пошла на кухню, налила в чайник воды. Руки действовали на автопилоте.
Я достала телефон. Написала Паше одно слово: «Возвращайся».
Потом села за стол и закрыла лицо руками. Слез не было. Была только звенящая, пустая свобода.
Правильно ли я поступила? Я не знаю. Родственники, которым он обязательно позвонит из пансионата, проклянут меня. Соседки у подъезда назовут кукушкой. Я сдала родного отца чужим людям. Но по-другому я бы просто перестала существовать.
А как бы вы поступили, поняв, что ваша жизнь — лишь плата за чужой комфорт?
