Пластиковая воронка была ярко-жёлтой. Из тех, что продаются в хозяйственных магазинах за тридцать рублей.
Оля стояла спиной ко мне, склонившись над стиральной машиной. Моя тяжёлая, матовая бутылка профессионального шампуня была наклонена. Густая перламутровая жидкость медленно, лениво стекала через жёлтую воронку в дорожный прозрачный флакончик.
Она делала это очень аккуратно. Старалась не капнуть на плитку. Движения были отточенными, уверенными — так действуют люди, которые повторяют один и тот же процесс далеко не в первый раз.
Двадцать восемь лет я закрывала глаза на мелочи. Двадцать восемь лет мы были «почти сёстрами». Мы делили одну пачку макарон в студенческом общежитии в девяносто восьмом. Мы плакали на плече друг у друга, когда разводились. Я знала про неё всё. Или думала, что знала.
Я стояла в коридоре. Дверь в ванную была приоткрыта. Мои пальцы впились в деревянный косяк так, что побелели костяшки.
Восемь с половиной тысяч за флакон. Я купила его неделю назад, чтобы восстановить волосы после неудачной завивки. Вчера я удивилась, почему бутылка стала заметно легче. Подумала, что, наверное, сама налила слишком много.
В горле стоял плотный, сухой ком. Я смотрела на эту жёлтую воронку, на сутулую спину моей самой близкой подруги, и чувствовала, как внутри рушится что-то огромное. Что-то, что я строила и берегла почти три десятилетия.
Но тогда я ещё не знала, что настоящим ударом станет не сам факт воровства. А то, что она скажет через минуту.
За час до этого мы сидели на моей кухне.
Оля пришла, как обычно, без звонка. Два раза в неделю она стабильно заходила ко мне «на кофе» после работы. Её офис находился в трёх остановках от моей панельки, и ей было по пути.
Я резала сыр, доставала из холодильника остатки вчерашней запеканки. Оля сидела за столом, подперев щёку рукой, и жаловалась на цены в «Пятёрочке».
— Представляешь, яйца опять подорожали, — тянула она, отламывая кусок хлеба. — А у меня до зарплаты ещё пять дней. Петька за коммуналку так и не скинул алименты. Как жить, Ир?
Я привычно кивала. Я знала эту песню наизусть. У Оли всегда всё было плохо. Бывший муж — негодяй, начальник — самодур, цены — грабительские. Я, со своей стабильной работой бухгалтера и выплаченной ипотекой, на её фоне выглядела буржуем.
Из-за этого я всегда чувствовала перед ней лёгкий, сосущий стыд. Стыд за то, что могу позволить себе купить хорошую рыбу, а не рыбные консервы. За то, что езжу в отпуск в Турцию, а не на дачу к свекрови.
— Возьми у меня немного денег, — предложила я, ставя перед ней тарелку с сыром. — Отдашь, когда сможешь.
— Да ну, Ир. Я же не побираться пришла, — она картинно вздохнула, но сыр взяла. — Ой, а можно я у тебя в душ схожу? У нас воду горячую отключили. Опять трубы меняют, сил нет.
— Конечно, иди. Полотенце чистое на машинке лежит.
Она ушла. Я осталась на кухне, допивая остывший чай.
Сначала я просто услышала странный звук. Не шум воды, а тихое постукивание пластика о пластик. Потом поняла, что вода так и не включилась. Оля была в ванной уже минут десять, но душ молчал.
Мне стало тревожно. Вдруг ей плохо? Вдруг давление скакнуло? Я тихо подошла к двери и толкнула её.
И увидела жёлтую воронку.
— Оль, — позвала я. Голос прозвучал хрипло, чужой какой-то голос.
Она вздрогнула. Бутылка в её руке дёрнулась, и густая капля упала мимо, прямо на белую крышку стиральной машины.
Оля медленно повернулась. На её лице не было испуга. Не было паники. Было только лёгкое раздражение — как у человека, которого отвлекли от важной работы.
— Ты что делаешь? — спросила я, делая шаг в ванную.
Она спокойно закрутила крышечку на своём прозрачном флаконе. Потом взяла мою бутылку, протёрла её краем своего рукава и поставила на полку. Жёлтую воронку сунула в карман домашнего халата, который всегда висел у меня специально для неё.
— Ир, ну что ты начинаешь, — сказала она будничным тоном. — У тебя же всё равно много. А мне волосы мыть нечем. Ты же знаешь мою ситуацию.
— Ты отливаешь мой шампунь? — я всё ещё не могла поверить в реальность происходящего. — Тайком?
— Почему тайком? Я просто взяла немного. Тебе жалко, что ли?
Тебе жалко, что ли.
Эти четыре слова ударили меня под дых. Я вдруг вспомнила всё. Как исчезали мои дорогие кремы для лица — «ой, я тут мазнула чуть-чуть». Как пропадали мои любимые духи — флакон пустел на глазах, когда она приходила в гости. Как она уносила контейнеры с моей едой и никогда не возвращала сами контейнеры.
— Оля, он стоит восемь с половиной тысяч, — тихо сказала я.
— Господи, Ира! — она всплеснула руками, и теперь в её голосе зазвучала откровенная злость. — Ты из-за мыла будешь со мной счёты сводить? Мы с тобой в общаге один пакетик чая на троих заваривали! Я тебе свои последние колготки на свидание отдавала! А ты теперь копейки считаешь? Ну, богатая стала, молодец. Зазналась.
Она смотрела на меня с вызовом. И в этот момент меня накрыло сомнением.
Может, я правда перегибаю? Может, я стала мелочной жадиной? У человека реально нет денег. Она тянет сына одна. Этот шампунь — ну куплю я ещё один, не обеднею. Мы же столько лет вместе. Разве можно перечёркивать двадцать восемь лет из-за какой-то косметики? Я сама всегда предлагала ей помощь. Может, ей просто стыдно было просить?
— Если тебе нужен был шампунь, почему ты не попросила? — я попыталась найти логику. — Я бы тебе отлила. Или купила бы тебе другой.
— Да потому что ты бы начала свои нотации читать! — взорвалась Оля. — «Надо экономить, надо работу менять». У тебя всё просто! Ты в своём мире живёшь, где шампуни по восемь тысяч! А я выживаю. И от того, что я возьму пару капель твоей роскоши, у тебя не убудет!
Она потянулась за своей косметичкой, лежащей на раковине, чтобы убрать туда краденый флакончик.
И тут я поняла.
Я смотрела на её руки. На свежий, аккуратный маникюр. Красный лак, идеальная форма. Такой маникюр стоит в салоне за углом две с половиной тысячи рублей.
Я смотрела на её кожаную сумку, которую она бросила в коридоре. Не бренд, но хорошая, качественная вещь.
В ванной пахло дорогим сандалом и чем-то цветочным. Запах моего шампуня. Запах моей жизни, которую я заработала сама. Без алиментов, без богатых родителей. Я пахала в две смены десять лет назад, чтобы закрыть ипотеку. А она в это время меняла мужчин, искала «себя» и жаловалась на судьбу.
Она не выживала. Она просто паразитировала. Удобно, привычно, с полным правом.
Мой взгляд упал на белую крышку машинки. Густая перламутровая капля медленно растекалась по эмали.
— Положи это на место, — сказала я.
Оля замерла с косметичкой в руках.
— Что?
— Достань флакон и поставь его на раковину.
— Ира, ты с ума сошла? — она нервно хохотнула. — Тебе реально жалко этой капли?
— Да, — я выпрямилась. Спина стала прямой и жёсткой, как стальная струна. — Мне жалко. Мне жалко моего шампуня. Мне жалко моего времени. Мне жалко тех лет, когда я считала тебя подругой, а ты считала меня кормушкой.
— Кормушкой?! — её лицо пошло красными пятнами. — Да ты без меня в той общаге от тоски бы сдохла! Я тебя из депрессии вытаскивала, когда твой Колька тебя бросил!
— Ты вытаскивала меня за мой счёт, Оля. Мы пили вино, которое покупала я. Мы ели пиццу, за которую платила я. Ты жила у меня месяц бесплатно. Я всё помню.
Она швырнула прозрачный флакончик на раковину. Пластик звонко стукнул о керамику.
— Подавись, — процедила она. — Господи, какая же ты мелочная. Правильно Колька от тебя сбежал. Ты же удавишься за копейку.
Она протиснулась мимо меня в узком коридоре, больно задев плечом.
Я стояла молча. Я слышала, как она яростно шуршит курткой, как лязгает молния на сапогах.
— Ноги моей здесь больше не будет, — бросила она от двери.
— Ключи оставь, — ровно сказала я.
Она замерла. Запасные ключи от моей квартиры были у неё последние пятнадцать лет. На случай «вдруг что».
Звон металла о тумбочку. Хлопок входной двери.
В квартире повисла глухая, ватная тишина. Гудел холодильник на кухне. За окном проехала машина. Мир не рухнул.
Я зашла в ванную. Взяла тряпку, аккуратно стёрла перламутровую каплю со стиральной машинки. Потом взяла прозрачный флакончик, который она бросила, открутила крышку и вылила содержимое в унитаз. Нажала кнопку слива.
Вода зашумела, унося густую пену.
Телефон в кармане пиликнул. Сообщение от Оли:
Ты больная. Из-за куска мыла потерять единственного близкого человека. Живи теперь одна со своими деньгами.
Я удалила сообщение. Потом зашла в контакты и нажала «Заблокировать».
Вечером я сидела на кухне с чашкой горячего чая. Смотрела в окно на жёлтые фонари.
Двадцать восемь лет. Огромный кусок жизни. Общие воспоминания, тайны, слёзы. Всё это закончилось за десять минут возле стиральной машинки.
Многие бы сказали, что я сошла с ума. Что я променяла родную душу на кусок пластика и мыльную пену. Что нужно уметь прощать слабости близким.
Правильно ли я поступила? Не знаю. Стало невыносимо страшно от пустоты, которая образовалась внутри. И одновременно с этим… стало так легко дышать. Впервые за годы я почувствовала, что моя квартира, мои вещи и моя жизнь принадлежат только мне.
А как бы вы поступили на моём месте? Закрыли бы глаза на этот флакончик ради старой дружбы, или воровство — это черта, после которой нет пути назад?
Подписывайтесь на канал и делитесь мнением в комментариях. Мне правда важно знать, кто из нас в этой истории оказался прав.
