Навигатор у неё не был скрыт.
Она просто забыла, что я однажды искал адрес её подруги через её телефон. Что приложение
осталось открытым. Что маршруты сохраняются.
Я нашёл адрес случайно — в субботу, когда она ушла «к Оле посидеть». Смотрел на экран
минуты три. Потом положил телефон на стол. Пошёл на кухню. Сделал чай.
Не потому что стало легче. Просто надо было что-то делать руками.
Двадцать лет мы вместе. Дочке пятнадцать. Я работаю на двух объектах, чтобы они
ни в чём не нуждались. Марина говорит — я пропадаю. Наверное, права. Только я думал,
что пропадаю ради них.
Может, я неправильно понял. Может, адрес — это просто адрес. Может, Оля переехала.
Я говорил себе это две недели.
В пятницу она снова написала: «Иду к Оле. Не жди». Я ответил: «Ладно». Оделся.
Вышел. Поймал такси. Назвал адрес.
Сам себе не мог объяснить — зачем.
Но, наверное, знал.
Бар назывался как-то по-итальянски. Я таких мест не люблю — слишком светло, слишком
громко, всё на виду. Но столик у окна был свободен. Я сел.
Отсюда был виден весь двор. Девятиэтажка напротив, четвёртый подъезд. Горки, скамейки.
Пара пенсионеров у входа. Обычный двор в обычном спальном районе.
Заказал кофе. Смотрел.
Её машины во дворе не было — приехала на такси, значит. Или он забрал. Я не знал этого
человека. Не знал его имени тогда. Узнал позже — случайно, из телефона, который она
оставила на зарядке. Вадим. Сорок три года. Фото в профиле — мужик как мужик.
Кофе остыл. Я не заметил.
Думал — вот сейчас она выйдет, я встану, подойду, скажу что-нибудь. Не знал что именно.
Просто казалось — должен что-то сказать. Что-то сделать. Так положено, наверное, когда
узнаёшь такое.
Только сидел и смотрел на подъезд. И понимал, что ничего не готов говорить.
Ещё нет.
Она вышла через полтора часа.
Не одна — он вышел следом. Придержал дверь подъезда. Она обернулась, что-то сказала.
Он засмеялся. Я не слышал — стекло. Но видел как она смеётся в ответ.
Она давно так не смеялась дома. Я не мог вспомнить когда.
Я смотрел на них и не чувствовал ничего резкого. Думал — должно быть иначе. Должно
жечь, или трясти, или хотеться выйти. Вместо этого — тишина внутри. Тяжёлая, как вода.
Она подняла воротник куртки — было прохладно. Он что-то сказал. Она покачала головой.
Потом кивнула. Они постояли ещё минуты три. Потом она пошла к дороге — ловить такси.
Он смотрел ей вслед.
Я тоже смотрел.
Официантка подошла спросить — буду ещё что-то. Я сказал: счёт, пожалуйста. Голос был
ровным. Я сам удивился.
Платил — думал: двадцать лет. Мы познакомились, когда ей был двадцать один. Я привёз
её маме цветы на первое знакомство — тюльпаны, потому что не знал какие нравятся,
а тюльпаны казались безопасным вариантом. Мама потом говорила — сразу понравился,
серьёзный мальчик.
Серьёзный мальчик. Сорок четыре года. Сидит в итальянском баре и смотрит в окно.
Я вышел на улицу. Её такси уже уехало. Двор был пустой. Только тот же пенсионер
на скамейке — с газетой, хотя почти стемнело.
Я подумал: может, он тоже просто сидит. Просто смотрит.
Поймал машину. Назвал наш адрес. Смотрел в окно всю дорогу.
Она вернулась через сорок минут после меня. Я был на кухне — сидел с чаем, который
тоже не пил.
— Ну как? — спросила она, не снимая куртки. — Посидел нормально?
— Нормально, — сказал я. — Посидел.
Она прошла мимо. В ванную. Пустила воду.
Я смотрел на чашку. Думал: она сейчас там — и, наверное, тоже что-то думает. Может,
ничего. Может, много. Я не знал её уже давно — вот в чём дело. Не знал когда это
случилось, не заметил. Работал. Приходил поздно. Говорил «как дела», слышал «нормально».
Считал — у нас всё хорошо.
А она, может, ждала — что я спрошу иначе. Что остановлюсь. Посмотрю.
Может. Я не знаю. Это не снимает с неё ничего — но и с меня, наверное, тоже не всё
чисто.
Она вышла из ванной. Халат, полотенце на голове. Прошла мимо кухни.
— Ты долго сидел, — сказала, не заходя.
— Да.
— Что делал?
— Думал.
Пауза.
— О чём?
— О нас.
Она остановилась в дверях. Я не смотрел на неё. Смотрел на стол.
— И что надумал?
Вот тут я поднял голову.
— Ещё думаю, — сказал я.
Она постояла секунду. Потом ушла в спальню.
Я слышал как она легла. Как щёлкнул выключатель.
Сидел ещё долго. За окном гудел двор — чья-то машина, потом тишина.
Я не лёг в эту ночь.
Сидел на кухне до трёх. Потом вышел на балкон. Стоял.
Город внизу — фонари, дальние окна, кто-то ещё не спал. Было прохладно. Я не стал
брать куртку.
Где-то сбоку капало — кран в соседней квартире. Мерно. Раз в несколько секунд.
Думал о дочке. Она спала за стеной. Пятнадцать лет. Недавно попросила новые наушники
и целую неделю говорила спасибо каждый раз когда видела меня. Потом привыкла —
перестала говорить, но иногда заходила просто так, садилась рядом, молчала.
Я думал — просто скучает. Теперь думал: может, она тоже чувствовала что-то.
Дети чувствуют.
Я думал: что я скажу ей, если всё развалится. Как объяснить пятнадцатилетнему
человеку, который любит обоих.
И ещё думал: а если я ошибаюсь? Если это не то, что я думаю?
Но я видел её лицо там, у подъезда. Я видел как она смеётся.
Нет. Не ошибаюсь.
Зашёл. Сел снова. Достал телефон — не знаю зачем. Открыл контакты. Нашёл адвоката —
мы встречались два года назад по рабочему вопросу, он тогда дал визитку.
Не позвонил. Просто посмотрел на номер.
Просто знал: он там есть. Когда понадоблюсь — наберу.
Утром она встала раньше меня — я слышал как ставит чайник. Потом тишина. Потом:
— Алёш.
Я вошёл. Она стояла у окна. Спиной.
— Ты всю ночь не спал.
— Нет.
Она обернулась. Смотрела на меня — и я видел: она не знает что я знаю. Не знает
где я был вчера. Думает — просто ночь, просто мужик с мыслями.
— Что происходит? — спросила она тихо.
Я посмотрел на неё. На женщину, с которой прожил двадцать лет. С которой стоял
у роддома в феврале две тысячи одиннадцатого — мороз был минус семнадцать, я не чувствовал
рук, но стоял. С которой потом вместе не спали ночами — дочка плохо засыпала первый год.
Левый угол её рта — маленькая родинка. Я помнил её с первого дня.
— Ещё думаю, — сказал я снова.
Она смотрела. Потом отвернулась к окну.
Я взял куртку. Вышел.
Я позвонил адвокату в тот же день.
Не потому что всё решил. Просто хотел понять — как это устроено. Что будет с квартирой,
с дочкой, с тем, что мы строили двадцать лет. Мужской голос объяснял спокойно,
по пунктам. Я слушал, записывал. Потом сказал: спасибо, я подумаю.
Он сказал: не торопитесь.
Я не тороплюсь.
Дочка написала вечером: «Пап, ты где?» Я ответил: «Скоро буду». Она прислала смайлик.
Один. Это у неё значит «ладно».
Я приехал домой в восемь. Марина была на кухне. Поставила тарелку, налила чай.
Мы поужинали. Она говорила про работу — что-то про коллегу, про отчёт. Я слушал,
кивал. Спрашивал — где надо.
Всё как обычно.
Только теперь я знал, что это не навсегда. Я ещё не сказал ей. Ещё не выбрал когда.
Но знал — не так, как догадываешься, а так, как знаешь что завтра будет утро.
Дочка зашла попрощаться перед сном. Остановилась в дверях кухни.
— Пап, ты нормально?
Я посмотрел на неё.
— Нормально, — сказал я. — Иди спать.
Она кивнула. Ушла.
Марина убирала со стола. Я смотрел на её руки — привычные, знакомые. Думал: я не
буду кричать. Не буду унижать её и себя. Скажу спокойно — когда придёт время.
Она узнает, что я знаю. Не больше того, что нужно.
Я вышел на балкон.
Стоял. Смотрел на город.
Впервые за две недели мне не было нужно ничего решать прямо сейчас. Просто стоял.
Просто дышал.
Это было странное ощущение. Не лёгкость — нет. Что-то другое.
Как будто я наконец знал, где нахожусь.
Он поступил правильно — или всё-таки надо было подойти и сказать сразу?
