Он сказал это в пятницу вечером. Сел на кухне, руки на столе, смотрел куда-то мимо меня.
— Катя, я ухожу. Я встретил человека, с которым я наконец… живу.
Я стояла у плиты. В руке — ложка. Суп только закипел.
Я выключила газ.
Не потому что так надо. Просто руки сделали сами — привычка тринадцати лет.
Выключи газ. Убери за собой. Не шуми — Димка спит.
Виталик смотрел на меня и ждал чего-то. Слёз, наверное. Или крика.
Я не заплакала.
«Наконец».
Я потом долго думала об этом слове. Он выбрал его не случайно. Люди в такие моменты говорят то, что думают по-настоящему. То, что давно лежало внутри и ждало случая выйти.
«Наконец» означало: всё время до этого — не жил. Тринадцать лет рядом со мной — не жил.
Я налила себе воды. Выпила стоя. Смотрела в окно — внизу двор, фонарь, чья-то машина.
— Ты слышишь меня? — спросил он.
— Слышу, — сказала я.
И тут я поняла, что не удивлена. Совсем.
Виталик всегда что-то искал.
Когда мы познакомились, ему было двадцать восемь. Он работал в рекламном агентстве, но говорил, что это «временно, пока не найдёт настоящее». Я думала — это амбиции. Мне нравилось, что он не останавливается.
Потом было «временно» в ивент-компании. Потом полгода он изучал программирование. Потом открыл с приятелем какое-то дело — я уже не помню какое. Дело закрылось через восемь месяцев, приятель исчез, остался долг.
Я тогда работала бухгалтером в строительной фирме. Платили нормально. Я закрыла долг.
Димка родился в двенадцатом году. Я вышла в декрет на четыре месяца и вернулась — нам нужны были деньги. Виталик в тот период «изучал себя». Он так и говорил: изучаю себя.
Я не злилась тогда. Правда. Думала — он найдёт. Вот-вот найдёт.
Тринадцать лет я так думала.
Он менял работы ещё раз восемь или девять — я сбилась со счёта. Увлекался то йогой, то бегом, то какими-то тренингами личностного роста, куда уходили деньги и выходные. Я не спорила. Я не давила.
Он часто говорил: ты не давишь, Кать. Это редкость.
Я принимала это как комплимент.
Дура.
В сентябре Лена с Максом позвали всех на день рождения. Лена — моя подруга со студенчества. Мы ходили к ним раз в год, не чаще.
Виталик оживился. Последние месяцы он вообще стал другим — лёгким, разговорчивым, куда-то спешил. Я думала: наконец нашёл что-то по душе на работе. Новый проект, что ли.
Я надела серое платье. Сделала причёску. Мы поехали.
Народу было человек пятнадцать. Шашлыки, музыка, Ленины тосты. Виталик сразу отошёл к мужской компании — у мангала, с пивом. Я разговаривала с Леной, с Ирой, с кем-то ещё.
Часа через два мне понадобилось в дом — за кофтой, похолодало.
Я шла через веранду.
Виталик стоял спиной ко мне, в компании троих. Говорил что-то — громко, с удовольствием, как говорят, когда хотят чтобы слышали.
— Понимаете, я просто раньше не жил. Вот теперь — живу.
Кто-то из компании посмотрел за его плечо. На меня.
Виталик обернулся.
Секунда.
Мы смотрели друг на друга. Он с бокалом в руке. Я с кофтой в руках — успела взять.
Он не сказал ничего.
Я тоже.
Я прошла мимо. Вышла во двор. Нашла Лену и сказала, что нам надо ехать — Димка написал, что плохо себя чувствует. Это была неправда. Лена посмотрела на меня — она умная женщина, поняла что-то — и кивнула.
Мы уехали.
В машине я смотрела в окно. Виталик молчал. Включил радио. Там пела какая-то женщина — что-то про море.
Я думала: вот оно, значит.
Не тогда когда он ушёл из очередной работы. Не тогда когда я в очередной раз закрывала чужой долг своими деньгами. Не тогда когда он смотрел сквозь меня за ужином.
Вот — теперь.
— Катя, — начал он.
— Не надо, — сказала я. — Дома.
Дома он всё сказал. Просто и быстро. Есть женщина. Они вместе уже полгода. Он давно хотел поговорить.
Я спросила только одно:
— Она знает про Димку?
— Знает.
Я больше не спрашивала.
Может, надо было спросить больше. Может, надо было выяснять, кричать, плакать — всё то, что люди делают в такие моменты. Я замечала его отстранённость — и молчала. Думала: усталость, работа, очередной кризис. Мне было удобнее не знать. Это моя часть в этой истории. Я знала её тогда же — в ту ночь, стоя у плиты.
Виталик уехал на следующий день. Взял чемодан, ноутбук, какую-то коробку из кладовки.
Я сидела на кухне. Пила чай — он уже давно остыл.
За окном гудел двор. Обычная суббота. Где-то дети кричали. Кто-то нёс пакеты из Пятёрочки.
Я смотрела на стол. На нём стояла солонка — маленькая, синяя, мы купили её на рынке в Суздале. Первая наша поездка, ещё до Димки. Виталик тогда торговался с бабулей пять минут из-за ста рублей. Потом смеялся над собой всю дорогу домой.
Хорошая была поездка.
Солонка осталась. Он не взял.
Из комнаты вышел Димка. Четырнадцать лет, нечёсаный, в старой футболке. Остановился в дверях.
— Папа уехал?
— Да.
Он помолчал. Достал из холодильника сок, налил стакан.
— Насовсем?
— Да, — сказала я. — Насовсем.
Димка выпил сок. Поставил стакан в мойку. Помыл. Это он сам научился — я не просила.
— Ты плакала?
— Нет.
Он посмотрел на меня — долго, по-взрослому, как смотрят когда проверяют правду.
— Плохо, — сказал он наконец. — Иногда надо.
Ушёл к себе. Тихо закрыл дверь.
Я осталась одна.
Во рту был горьковатый привкус холодного чая. Или просто — так ощущается когда тринадцать лет заканчиваются в субботу утром.
Я взяла солонку. Повертела в руках. Поставила обратно.
Потом всё-таки заплакала. Не из-за Виталика. Из-за той поездки в Суздаль. Из-за бабули с солонкой. Из-за того, что мы были тогда другими.
Прошло три месяца.
Виталик видится с Димкой по выходным. Платит алименты — без задержек, это честно. Мы разговариваем по делу: школа, врач, деньги. Коротко. Вежливо.
Как-то он написал: Катя, ты не злишься?
Я прочитала. Подумала.
Нет. Просто надо разобраться с документами.
Не потому что простила. Просто злость — это когда ждёшь чего-то другого. Я уже не жду.
Лена спросила меня на прошлой неделе: как ты?
Я честно ответила: не знаю.
Тринадцать лет я знала, кто я. Мама. Бухгалтер. Жена человека, который ищет себя. Опора. Теперь эти слова лежат рядом — и не складываются в ничего нового.
Иногда я думаю: надо было уйти раньше. Когда закрывала первый его долг. Или второй. Когда он не пришёл на Димкин утренник — что-то там было важное, очередной тренинг.
Но тогда я думала — терплю ради семьи.
Оказалось — просто терплю.
Правильно ли я сделала что столько ждала? Не знаю. По-другому не умела.
Солонка до сих пор стоит на столе. Синяя. Суздальская.
Я её не убираю.
Она поступила правильно — или всё-таки слишком долго держалась за то, что уже давно кончилось?
