Сын спросил это за ужином. Буднично, между ложкой супа и кусочком хлеба.
— Пап, а дядя Слава — это кто?
Я поднял голову. Марина стояла у плиты спиной ко мне.
Спина не шевельнулась. Но я видел, как напряглись лопатки.
— Он маме звонил, — продолжил Артём. — Она убрала звук и вышла на балкон. Долго там стояла.
Девять лет сыну. Говорит что видит. Не понимает что рассказывает.
— Это с работы, наверное, — сказала Марина. Спокойно. Не оборачиваясь. — Ешь, Тёма.
Артём кивнул и взял хлеб. Тема закрыта.
Я посмотрел на её спину. Потом на сына. Потом снова на неё.
Два года. Два года я убеждал себя, что параноит.
Был номер, сохранённый как «Света из бухгалтерии». Я видел его однажды — случайно, когда Марина попросила позвонить с моего телефона, потому что её сел. Нашёл её контакт. Увидел этот. Спросил — кто. Она ответила не моргнув: коллега, они иногда болтают.
Я поверил.
Потом был вечер в ноябре, когда она пришла поздно и пахла незнакомыми духами. Я спросил. Она сказала — Катя с работы, день рождения, посидели в кафе.
Я поверил снова.
Два года я выбирал верить — потому что не хотел знать правду. Потому что с правдой надо было что-то делать. А без неё можно было просто жить дальше.
Артём доел суп. Марина убрала тарелки. Я сидел за столом и смотрел в одну точку.
Дядя Слава. Она убрала звук и вышла на балкон.
Тогда я понял: хватит.
Ночью я не спал.
Марина лежала рядом — ровно дышала, может, спала, может, нет. Я лежал на своей стороне и смотрел в потолок. Трещина над окном. Я видел её каждое утро семь лет — с тех пор как въехали в эту квартиру. Так и не зашпаклевали.
Утром она ушла раньше обычного. Сказала — совещание в восемь.
Я проводил Артёма в школу. Вернулся. Сел за кухонный стол.
Взял её старый телефон — запасной, который она оставляла дома. Там была синхронизация с основным, она сама настраивала, говорила — удобно, все контакты под рукой.
Я искал «Свету из бухгалтерии».
Нашёл.
Открыл. Настоящее имя контакта в синхронизации не подменялось — только в основном телефоне. Там было написано просто: «Слава».
Слава. Не Света. Слава.
Я сидел на кухне и смотрел на экран. Пахло кофе — я забыл выключить кофемашину. Она гудела тихо, монотонно. За окном ехала маршрутка — та самая, семнадцатый номер, мы с Артёмом иногда ездим на ней в парк.
Пятнадцать лет.
Мы познакомились в две тысячи восьмом, в декабре, на корпоративе у общих друзей. Она тогда смеялась так, что оглядывался весь зал. Я подумал — вот человек, которому хорошо живётся.
Потом оказалось, что она просто умеет смеяться.
Я пролистал контакты дальше. Нашёл ещё один переименованный.
«Надя из садика» — написано было аккуратно, по-женски, с точкой.
В синхронизации значилось: «Дима».
Я закрыл телефон. Положил на стол. Руки не дрожали. Это было странно.
Я знал, где она паркуется. Всегда у второго входа — там тень с двух часов и не штрафуют. Она сама говорила, смеялась: нашла секретное место.
Приехал в половине первого. Поставил машину через ряд. Ждал.
Офис у неё стеклянный, современный — та самая компания, куда она перешла три года назад. Хорошая зарплата, хороший коллектив, говорила. Я радовался за неё.
В час двадцать она вышла. Не одна.
Мужчина лет сорока пяти. Высокий. Они шли рядом, она что-то говорила — я видел как двигаются губы. Он смеялся. Держал дверь.
Я сидел в машине. Смотрел.
Она достала ключи. Он остановился рядом — слишком близко для коллеги. Положил руку на крышу её машины. Наклонился чуть ближе.
Вокруг ходили люди. Другие коллеги выходили из офиса, кто-то курил у входа. Им было всё равно. Привычная картина, значит.
Привычная. Значит — давно.
Я вышел из машины.
Не знаю зачем. Не планировал. Просто вышел и пошёл.
Она увидела меня метров за десять. Лицо изменилось — не сразу, на долю секунды я поймал настоящее выражение. Потом оно стало нейтральным.
— Рома? Ты что здесь… — начала она.
— Привет, — сказал я.
Мужчина рядом с ней не понял ещё ничего. Смотрел на меня вопросительно.
— Это Роман, мой муж, — сказала Марина. Голос ровный. Она умеет держать голос.
— Слава, — сказал мужчина. Протянул руку.
Я посмотрел на его руку. Не пожал.
— Знаю, — сказал я.
Пауза. Несколько секунд. Кто-то из коллег у входа замолчал — почувствовал что-то.
— Рома, давай не здесь, — тихо сказала Марина.
— Где? Дома? При Артёме?
Она опустила взгляд.
Слава сделал шаг назад — осторожно, как человек, который понял в чём оказался.
Я смотрел на неё. Пятнадцать лет. Трещина над окном в спальне. Артём, который ел суп и не понимал что сказал.
И вот здесь я поймал себя на странной мысли: не злился. Совсем. Внутри было тихо — как бывает после долгой болезни, когда температура наконец спала.
Может, потому что злиться на неё — значит злиться и на себя.
Два года я видел. Два года выбирал не знать. Я не жертва — я соучастник собственного обмана. Это было неудобное понимание. Честное.
— Сколько? — спросил я.
Она подняла голову.
— Сколько лет?
Долгая пауза. Слава уже ушёл — тихо, без слов.
— Три года, — сказала она наконец. Почти шёпотом.
Три года. Я два года подозревал. Значит, первый год — вообще не замечал.
— Артём знает?
— Нет. Конечно нет.
— Он вчера рассказал мне про «дядю Славу».
Марина закрыла глаза. Ненадолго.
— Рома, я объясню…
— Не надо, — сказал я. Спокойно. — Уже не надо.
Я повернулся и пошёл к своей машине.
Я сидел в машине на парковке и не заводил двигатель.
Смотрел в лобовое стекло. На офисное здание. На стеклянные двери, в которые входили и выходили чужие люди с чужими жизнями.
Пахло выхлопом и асфальтом — август, жара, город. Откуда-то тянуло шашлыком — наверное, кафе за углом. Обычный будний день.
Холодильник дома гудит. Кофемашина — не выключил. Трещина над окном.
Я вдруг подумал про диван.
Мы покупали его в две тысячи четырнадцатом — долго выбирали, объездили три магазина. Она хотела угловой, я хотел обычный. В итоге взяли угловой. Я ни разу об этом не пожалел. Засыпал на нём с книгой раз двести, наверное.
Странно о чём думаешь, когда жизнь рассыпается.
Телефон завибрировал. Марина.
Я посмотрел на экран. Не взял.
Второй звонок. Третий.
Потом — тишина.
Я достал телефон, нашёл контакт — Игорь Семёнов, мы вместе учились, он юрист. Давно не разговаривали — последний раз на Новый год, по смс.
Набрал.
— Игорь, привет. Есть минута?
— Для тебя — есть. Что случилось?
— Развод. Хочу понять как правильно всё оформить.
Пауза на той стороне. Совсем короткая.
— Понял. Подъезжай завтра.
Я убрал телефон. Завёл машину.
Три года. Два из которых я знал — и молчал.
До нотариуса ехать двадцать минут. Я записался ещё утром — не зная зачем. Просто позвонил и записался. Теперь знал зачем.
Квартира оформлена на нас обоих. Дача — тоже. Машина — моя, куплена до брака. Гараж — мой, куплен до брака. Это я помнил точно. Хотел убедиться что помню правильно.
Нотариус — Елена Борисовна, пожилая, в очках — слушала меня молча. Не перебивала. Потом разложила бумаги и объяснила спокойно, по пунктам.
Совместно нажитое — пополам. Добрачное — моё. Алименты — двадцать пять процентов дохода. Сын остаётся с тем, с кем захочет суд — и с кем захочет сам, когда подрастёт.
Я слушал и делал пометки в телефоне.
— Вы хотите сейчас что-то заверить? — спросила она.
— Нет, — сказал я. — Пока просто хотел понять расклад.
Она кивнула.
— Понятно. Если надумаете — звоните.
Я вышел на улицу. Был уже вечер — пока ехал, пока разговаривал, незаметно стемнело. Фонари зажглись. Где-то лаяла собака.
Позвонил Марине.
— Артём дома?
— Да.
— Хорошо. Скажи ему — я приеду поздно.
— Рома, нам надо…
— Надо. Но не сегодня.
Я повесил трубку. Постоял на улице ещё минуту.
Подумал про Артёма — как он сейчас сидит за уроками или смотрит мультики, ни о чём не подозревая. Спросил про дядю Славу и забыл. Дети умеют забывать.
Я не умею.
Через неделю я снял квартиру. Не далеко — в том же районе. Сказал Артёму: папа будет жить рядом, будем видеться каждый день если захочешь.
Он не плакал. Спросил — можно ли взять с собой коллекцию машинок.
Можно.
Марина не звонила больше. Один раз написала:
Рома, мне жаль. Правда.
Я не знаю как это получилось.
Можем поговорить?
Я прочитал. Не ответил.
Не из злости. Просто понял — разговор ничего не изменит. Она не плохой человек. Просто человек, который три года выбирал не меня. Это её право. И моё право — уйти.
Квартира в первую ночь была чужой. Скрипел паркет. Пахло чужим.
Я лёг на матрас прямо на пол — кровать привезли только на следующий день — и долго смотрел в потолок.
Никакой трещины. Ровный белый потолок.
Я подумал: может, это хорошо.
Потом подумал про Артёма. Про то, как он ел суп и сказал про дядю Славу — не зная что даёт мне всё что нужно. Не его вина. Он просто рассказывал про свой день.
Иногда правда приходит через детей. Они не умеют молчать о том что видят. Это честно.
Я сам молчал два года. Может быть, боялся что жизнь придётся начинать сначала в сорок три года. Может, просто не был готов.
Теперь придётся.
Правильно ли я сделал, что не устроил скандал? Не кричал, не обвинял, не требовал объяснений прямо на той парковке? Не знаю. Иногда думаю — надо было сказать больше. Иногда — что сказал ровно столько, сколько нужно.
Утром приехал Артём. Принёс машинки в пакете и бутерброд с колбасой — Марина завернула.
Мы сидели на полу и расставляли машинки по новому паркету.
Первый раз за долгое время мне не надо было ничего изображать.
Он поступил правильно — ушёл без скандала? Или надо было говорить раньше, а не молчать два года?
