Дверь на лоджию была приоткрыта.
Я стоял в тёмной гостиной с пушистым пледом в руках. Вышел из спальни, чтобы накинуть его на плечи Ане — ночи в октябре холодные, а они с Мариной сидели там уже второй час. Пили вино. Отмечали Анино сорокадвухлетие.
Шаг к стеклянной двери оборвался на половине.
— Ань, ну ты его вообще любишь? — голос Марины звучал пьяно и тягуче. — Он же вечно на своих северах. Ты тут одна кукуешь.
Зажигалка щёлкнула. Аня выдохнула дым.
— Марин, какая любовь? Я тебя умоляю, — голос жены был ровным, ледяным, совершенно незнакомым. — Я его с рождения Егорки не хочу. Но кто мне ещё три квартиры купит? Миша — он же трактор. У него чувств нет, только функция. Пусть пашет. За триста штук в месяц я могу две недели потерпеть его присутствие дома.
Трактор. Функция. Две недели потерпеть.
Я смотрел на плед в своих руках. Мягкий, кашемировый. Купленный мной в аэропорту перед вылетом домой.
Я не ворвался на балкон. Не стал кричать, бить бокалы или швырять вещи. Я просто аккуратно положил плед на спинку дивана. Развернулся и ушёл в спальню. Закрыл дверь. Лёг на кровать, глядя в потолок.
Двенадцать лет я мотался по северам. Месяц там, две недели здесь. Морозы под сорок, вагончики, стылое железо. Я думал, я строю фундамент для семьи. Оказалось, я был просто банкоматом на гусеничном ходу. Но в ту ночь, глядя на тени от уличных фонарей на потолке, я ещё не знал, как именно остановлю этот механизм.
Утро пахло сырниками и крепким кофе.
Я вышел на кухню к десяти. Аня стояла у плиты в шёлковом халате. Свежая, улыбающаяся, будто и не было вчерашних двух бутылок пино-гриджио на балконе.
— Мишутка, проснулся? — она повернулась, смахивая прядь со лба. — Садись, сейчас кофе налью. Голова не болит?
Я сел за стол. Смотрел на её руки. Тонкие пальцы, свежий маникюр. За двенадцать лет она не проработала ни дня. Десять месяцев в году меня не было дома. Всё это время она «вила гнездо».
Три квартиры в новостройках. Одна наша, четырёхкомнатная. Вторая — студия «на будущее Егору», которую Аня пока сдавала, забирая деньги себе на шпильки. Третья — двушка для её мамы, чтобы «тёще было комфортно с внуком сидеть». Оформлено всё, конечно, было в браке.
— Вкусно? — она придвинула ко мне тарелку.
— Да, — сказал я. Голос слушался нормально.
— Слушай, Миш, — она присела напротив, обхватив чашку ладонями. — Там у мамы на даче забор покосился. И скважину чистить надо. Ты же через неделю улетаешь? Скинь мне тысяч сто на карту, я бригаду найму, пока тебя не будет.
Я смотрел в её глаза. Искренние. Заботливые. Она не была монстром из кино. Она искренне верила, что заслужила каждую копейку. В её картине мира ждать мужа с вахты в тёплой квартире с доставкой еды из ВкусВилла — это тяжёлый труд, который должен щедро оплачиваться. Забор для тёщи был просто очередным налогом на мою полезность.
— Хорошо, — ровно ответил я. — Скину.
Она просияла. Подошла, чмокнула меня в макушку. А я доел сырник. Встал. Взял телефон и вышел в коридор.
Мне нужно было сделать один звонок. Не юристу. Не жене. Начальнику участка в Норильске.
Вечером того же дня мы ужинали. Егор ушёл к друзьям, мы были вдвоём.
Я ел пасту с морепродуктами. Аня листала ленту в телефоне, периодически вслух комментируя чьи-то фотографии с Бали.
— Кстати, на Новый год надо в Эмираты слетать, — сказала она, не отрываясь от экрана. — Раннее бронирование сейчас выгодное. Ты как раз с вахты вернёшься двадцать восьмого.
Я отложил вилку. Вытер губы салфеткой.
— Я не вернусь с вахты двадцать восьмого, — сказал я.
Она подняла взгляд. Улыбка стала чуть растерянной.
— Продлили смену? Опять? Ну Миш, мы же договаривались…
— Я уволился.
Секунду на кухне было тихо. Только гудел холодильник.
— В смысле — уволился? — Аня отложила телефон. Лицо её напряглось. — Ты поругался с Савельевым? Миш, ну позвони, извинись. У тебя там зарплата, премии. Как уволился?
— По собственному желанию, — я смотрел ей прямо в глаза. — Сегодня утром. Документы отправят почтой. Расчёт придёт в пятницу.
— Ты с ума сошёл? — голос Ани сорвался на визг. — А как мы жить будем? У нас коммуналка за три квартиры! У Егора репетиторы! Маме забор делать!
— Я устроился в местное депо, — спокойно продолжил я. — Главным механиком. Зарплата — шестьдесят тысяч. Плюс премии, если без брака. На коммуналку нашей квартиры и еду хватит. Зато я буду дома. Каждый день. В шесть вечера.
Она смотрела на меня так, будто я превратился в инопланетянина.
— Шестьдесят. Тысяч. — она произнесла это по слогам, как ругательство. — Ты издеваешься? Ты решил меня наказать за что-то? У тебя кризис среднего возраста?
Она вскочила, начала ходить по кухне.
— Я отдала тебе лучшие годы! Я одна тащила ребёнка, пока ты там деньги зашибал! Я всё терпела — твоё отсутствие, твои приезды, когда ты спал сутками! И теперь ты решил сесть на диван за шестьдесят тысяч?!
Я слушал её и думал: а ведь я сам виноват. Я сам приучил её к тому, что меня можно измерить деньгами. Мне было проще откупиться переводом на карту, чем выяснять отношения. Я покупал тишину. А она продавала иллюзию семьи.
— Я устал пахать, Ань, — сказал я тихо. — Тракторы тоже ломаются. Теперь будем жить по средствам.
Она остановилась. Лицо пошло красными пятнами.
— По средствам? — процедила она. — Ну уж нет. Я в эту нищету не вернусь. Звони Савельеву. Или я не знаю, что сделаю.
— Ничего не делай, — я встал. — Посуду я сам помою.
Она вылетела из кухни, хлопнув дверью так, что зазвенели бокалы в шкафу.
Месяц спустя настал день моей первой зарплаты в депо.
Я пришёл домой в половине седьмого. На улице шёл мокрый снег, куртка отсырела. Я разулся в коридоре. В квартире было темно, только на кухне горел бра.
Из ванной тянуло хлоркой. Часы в гостиной громко отсчитывали секунды.
Я зашёл на кухню. Аня сидела за столом. Перед ней лежал планшет с открытым приложением банка и пачка квитанций.
Я подошёл к раковине. Включил воду. Смывал с рук въевшуюся мазутную пыль — дешёвое мыло «Земляничное» пенилось плохо.
Кожа на костяшках саднила. Я чувствовал себя живым.
— Пришла твоя зарплата, — голос Ани прозвучал сухо, как треск сухой ветки. — Пятьдесят восемь тысяч двести рублей.
— Аванс был пятнадцать, — ответил я, вытирая руки полотенцем. — Всё сходится.
— Коммуналка за три квартиры — двадцать две тысячи, — она начала чеканить слова, глядя в планшет. — Репетитор Егора — тридцать. Остаётся шесть тысяч двести рублей. Мы на это месяц питаться будем?
Я сел напротив неё.
— Коммуналку за квартиру тёщи пусть платит тёща. Или ты. Студию ты сдаёшь за тридцать пять — вот тебе деньги и на репетитора, и на коммуналку студии. Моя зарплата пойдёт на нашу коммуналку, бензин и продукты.
Аня медленно подняла на меня глаза. Маска слетела окончательно.
— Деньги со студии — это мои деньги, — прошипела она. — Ты не имеешь права их трогать.
— Тогда иди работать, Аня. Тебе сорок два. Самое время начать.
Она смотрела на меня с такой неприкрытой, чистой ненавистью, что мне на секунду стало холодно. Холоднее, чем в Норильске.
— Ты специально это делаешь, — сказала она. — Ты просто конченый эгоист. Тебе плевать на семью. Тебе плевать на меня.
— Мне не плевать на себя, — я говорил тихо. Это хуже крика. — Больше я не трактор, Ань. И покупать твоё терпение на две недели не буду.
Она замерла. В её глазах мелькнуло понимание. Она вспомнила свой балконный разговор. Вспомнила. Я видел, как расширились её зрачки.
Она ничего не ответила. Просто сгребла квитанции, встала и ушла в спальню. Через час в коридоре застучали колёсики чемодана.
— Я поживу у мамы, — бросила она от порога. — Пока ты не придёшь в себя.
Дверь захлопнулась.
Прошло полгода.
Аня так и не вернулась. Она живёт у тёщи. Студию ей пришлось продать — оказалось, что поддерживать привычный уровень жизни без «трактора» слишком дорого. Развод мы оформляем сейчас. Имущество будем делить через суд. Это будет грязно и долго, я знаю.
Егор остался жить со мной. Мы мало говорим о матери, но вчера он впервые пожал мне руку как взрослому. Сказал, что сам оплатит курсы из своих заработков курьером.
Каждое утро я встаю в семь. Еду в депо. Руки пахнут машинным маслом и дешёвым мылом. Зарплата небольшая, машина старая. Я потерял идеальную картинку семьи, потерял кучу денег, которые влил в эти бетонометры.
Но вечером я прихожу в свой дом. Завариваю чай. Сажусь в кресло.
И впервые за двенадцать лет я дышу ровно. Без скандала. Без оглядки. Я вернул себе себя.
Один из коллег недавно сказал мне: «Зря ты так, Миш. Надо было втихую на развод подать, квартиры отсудить, а работу на Севере не бросать. Бабы бабами, а деньги свои отдавать — глупость».
Может, он и прав. Может, я поступил как обиженный пацан, сломав свою же карьеру назло жене.
А как вы считаете — я перегнул палку с увольнением или это был единственный способ сбросить её с шеи?
Делитесь мнением в комментариях, ставьте лайк, если дочитали, и подписывайтесь на канал — здесь мы говорим о жизни без прикрас.
