Дворники размазывали мокрый снег по лобовому стеклу.
В машине пахло дорогим парфюмом Вадима и крепким кофе. Моим кофе, который я так и не допила.
— У меня билеты на завтра. Рейс в четырнадцать ноль-ноль, — сказал Вадим, глядя прямо перед собой. — Я ждал три года, Лен. Больше не могу. Ты летишь со мной в Питер, и мы начинаем всё заново. Или я лечу один.
Я смотрела на его руки, лежащие на руле. Сильные, спокойные. Эти руки обнимали меня, когда я задыхалась от одиночества в собственной квартире.
— Он в коме, Вадим, — голос предательски дрогнул. — Двести сорок дней. Я не могу просто собрать чемодан.
— Можешь, — он наконец повернулся ко мне. — Он умер для тебя ещё до инсульта. Ты сама это знаешь.
Он ударил в самую больную точку.
Пятнадцать лет брака, из которых живыми были только первые три. Остальное время — глухое раздражение, раздельные отпуска и его вечное: «Ты опять всё усложняешь». Я собиралась подать на развод в октябре. А в сентябре у Андрея лопнул сосуд в голове.
И я оказалась в ловушке. Уйти от здорового, но равнодушного мужа — это одно. Уйти от человека, подключенного к аппарату ИВЛ — это стать чудовищем в глазах всех знакомых, родственников и, главное, самой себя.
В палате интенсивной терапии пахло хлоркой и сладковатым запахом немытого тела, который не перебивали никакие салфетки.
Тамара Николаевна сидела на стуле возле кровати сына. Ей было шестьдесят восемь, но за последние полгода она высохла, ссутулилась и стала похожа на тень.
Она методично протирала руку Андрея влажным полотенцем.
— Врач сказал, есть минимальная динамика, — произнесла она, не глядя на меня. — Зрачки реагируют.
Врач говорил это каждую неделю. Это ничего не значило.
— Я разговаривала с главврачом реабилитационного центра, — продолжила свекровь, тщательно расправляя простыню. — Они готовы взять Андрюшу. Двести тысяч в месяц. Плюс сиделка.
Я промолчала. Моя зарплата логиста в строительной фирме — восемьдесят тысяч. Пенсия Тамары Николаевны — двадцать две.
— Надо продавать твою дачу, Лена, — свекровь подняла на меня глаза. Выцветшие, абсолютно безжалостные глаза матери, спасающей своего ребёнка. — Ту, что от отца осталась. Она как раз миллиона три стоит. На год хватит.
— Тамара Николаевна, это мамина дача. Она там живёт с мая по октябрь.
— Мама перебьётся! — голос свекрови резанул тишину палаты. Аппарат ИВЛ мерно пискнул. — Тут жизнь человека на кону! Твоего мужа. Или ты уже крест на нём поставила? Бегаешь там, по своим делам, пока он лежит!
Я сжала лямку сумки так, что побелели костяшки.
Я не бегала. Я оплачивала сиделок, покупала подгузники для взрослых по четыре тысячи за пачку, привозила специальное питание. Но для неё я всегда была недостаточной.
Вечером в нашей с Андреем квартире было особенно тихо.
В прихожей до сих пор стояли его зимние ботинки. Я не убирала их. Сначала из страха, потом — по привычке.
Телефон на кухонном столе завибрировал. На экране высветилось имя Вадима.
— Ты собрала вещи? — спросил он вместо приветствия.
— Вадим, я только приехала из больницы. Тамара Николаевна требует продать мою дачу.
В трубке повисла тяжёлая пауза.
— Лена. Послушай меня внимательно, — голос Вадима стал сухим, деловым. Таким он был на совещаниях, когда увольнял людей. — Ты не сиделка. Ты женщина, которой сорок два года. Если ты останешься — она выжмет из тебя всё. Квартиру, дачу, молодость. Через пять лет ты превратишься в старуху при овоще.
— Не смей так о нём говорить!
— А как мне говорить? — он повысил голос. — Ты его не любишь! Ты хотела уйти! Твоя проблема в том, что ты боишься быть плохой девочкой. Боишься, что соседки осудят. Выбирай, Лена. Твоя жизнь или его палата.
Он повесил трубку.
Я опустилась на табуретку. Вадим был прав, и от этого было тошно. Я действительно хотела уйти. Но разве это отменяет долг? Разве я не клялась в ЗАГСе?
Но, может, я сама виновата? Я годами терпела унижения Андрея, его холодность, его шуточки при друзьях о моей внешности. Терпела, потому что боялась остаться одна. Завела любовника — потому что не хватало смелости разрубить узел. И вот теперь жизнь разрубила его за меня. Самым уродливым способом.
В дверь позвонили. Коротко, требовательно.
На пороге стояла Тамара Николаевна. В мокром пальто, с каким-то пакетом в руках.
— Пустишь? Или на площадке будем разговаривать?
Я молча отошла в сторону.
Она прошла на кухню, не разуваясь. Оставила грязные следы на светлом линолеуме. Выложила из пакета пачку документов.
— Вот, — она прихлопнула ладонью по бумагам. — Договор с центром. Я договорилась на понедельник. Завтра поедем к нотариусу, напишешь доверенность на продажу дачи. А на работу тебе придётся заявление писать. Сиделку на полный день мы не потянем. Будешь сама.
Я смотрела на её руки с пигментными пятнами. На мокрые следы от ботинок.
— Я не буду увольняться.
— Что? — свекровь прищурилась. — Тебе работа важнее мужа?
— Мне на что-то нужно жить. И дачу я продавать не буду.
Тамара Николаевна медленно выпрямилась. Её лицо пошло красными пятнами.
— Дрянь, — прошипела она. — Какая же ты дрянь. Он тебе пятнадцать лет отдал! Квартиру эту вместе покупали! А ты… Я же видела, как ты на телефон косишься в палате. Хахаль завелся? Пока муж при смерти?
— Выйдите из моей квартиры, — сказала я. Голос был чужим. Тихим.
— Это и его квартира тоже! — крикнула свекровь, но к двери попятилась. — Я тебя по судам затаскаю! Ты обязана его содержать!
Входная дверь хлопнула так, что осыпалась штукатурка.
Три часа ночи.
Из крана на кухне капала вода. Капля. Ещё одна.
Я сидела на полу, прислонившись спиной к гудящему холодильнику. В квартире было холодно.
Мир сузился до размеров этой кухни.
Пахло остывшим чаем с чабрецом. Андрей ненавидел чабрец. Всегда кривился, когда я его заваривала.
Я посмотрела на свои ноги. На мне были старые серые носки. На столе лежал телефон. В нём — билеты в Питер. Спасение. Свобода. Рядом с телефоном — стопка чеков из аптеки и медицинская карта Андрея. Долг. Чувство вины, которое сожрёт меня заживо.
Вадим предлагал мне спрятаться за его спиной. Стать снова чьей-то тенью. Только теперь не Андрея, а его.
«Выбирай, Лена», — сказал Вадим.
«Ты обязана», — сказала свекровь.
И вдруг стало очень тихо. И в голове, и в квартире.
Я никому ничего не должна.
Я не хочу ехать в Питер. Я не люблю Вадима так, чтобы менять одну зависимость на другую. Он просто был моим обезболивающим. А срок годности истёк.
И я не останусь здесь. Я не святая, чтобы положить свою единственную жизнь на алтарь брака, которого не было.
Я встала. Ноги затекли. Достала с антресоли чемодан.
Утром я заехала в больницу до работы.
Тамара Николаевна уже была там. Увидела меня — поджала губы, приготовилась к обороне.
Я достала из сумки ключи от квартиры. Положила на тумбочку рядом с аппаратом ИВЛ. Следом легла нотариальная доверенность на право подписи медицинских документов, которую я оформила ещё месяц назад. И банковская карта, куда приходила пенсия Андрея по инвалидности.
— Что это? — свекровь не сводила глаз с ключей.
— Я ухожу, Тамара Николаевна, — спокойно ответила я. — Половина ипотеки выплачена, это доля Андрея. Живите там. Заботьтесь о нём. А меня больше нет.
— Ты… ты не посмеешь! — она схватила меня за рукав. Руки у неё тряслись. — Люди что скажут?!
— Мне всё равно.
Я развернулась и пошла по коридору. В кармане вибрировал телефон. Вадим. Рейс в четырнадцать ноль-ноль.
Я достала аппарат, открыла диалог и напечатала:
Счастливого полета, Вадим. Прощай.
Нажала «Заблокировать».
Я вышла на крыльцо больницы. Вдохнула морозный мартовский воздух. Я сняла квартиру на окраине города. Там нет ремонта, пахнет чужими людьми, и у меня осталась ровно половина зарплаты после оплаты аренды.
Правильно ли я поступила? Не знаю. Многие назовут меня предательницей.
Но впервые за пятнадцать лет я дышала полной грудью.
Как вы считаете, должна ли была Лена остаться сиделкой при муже, с которым собиралась разводиться? Или право на свою жизнь важнее долга?
Поделитесь мнением в комментариях, ставьте лайк и подписывайтесь на канал — здесь мы обсуждаем самые сложные жизненные истории.
